Саломея

  
21. Флеш-рояль
 
Слуга спустил коляску с крыльца по деревянному пандусу и медленно покатил по аллее. Небо жемчужно мерцало, насупленное, готовое просыпаться снегом. Андрей Иванович Остерман, высунув нос из мехов и пледов, сощуренными, слезящимися глазами глядел вверх на бархатистые, низкие, изнутри подсвеченные невидимым солнцем зимние облака, на распластанных в небе птиц, летящих всё слева направо — что бы о таком сказали авгуры? — на древесные кроны, сомкнувшие ветви над аллеей уютным сводом или же прутьями клетки.
  
Коляска со скрипом катилась по натоптанному жёсткому снегу. От железных колёс оставались на дорожке следы, очень глубокие. Как следы от ударов кнута на спине арестанта. Лакей иногда с трудом выталкивал коляску из снега.
«Надо бы саночки…» — подумал практичный Андрей Иванович.
Красивый господин, подлетевший, пританцовывая, навстречу по аллее — кажется, он был столь воздушен, что и вовсе не оставлял следов. Разве что каблучки его едва ранили снег, как копытца косули.
— Кыш-кыш-кыш! — Рене Лёвенвольд презрительным взмахом отогнал, удалил от коляски лакея, и сам встал позади, положив ладони на полированную высокую спинку. — Ого! А карета твоя тяжела… Ничего, как-нибудь справлюсь, зато никаких чужих ушей.
Лакей поклонился и с кислым видом побрёл к дому. Рене принялся толкать коляску — куда резвее, чем это делал его предшественник, снег так и посыпался из-под колёс.
— Потише, Рене! — взмолился Остерман. — Так меня совсем укачает.
— Я думал, тебе нравится быстрая езда.
— Она нравится только русским. Ты был в доме у герцога?
— О да! — воскликнул Лёвенвольд с несколько истерическим торжеством. — Столько народу не бывало в его доме и прежде, до его ареста. Все тащат у него, как у мёртвого…
— Он не умер ещё, Рене.
— Мародёры в ажитации, — продолжил Лёвенвольд, кажется, и не слушая, — цесаревна Лисавет даже выцарапала из герцогской спальни кровать с балдахином, видать, на добрую память.
— А ты что взял?
— Я? Что я — ширмы, шпалеры, и вот ещё… — Лёвенвольд остановил коляску, обошел её кругом и стал перед Остерманом, распахнув полы шубы. — Гляди!
Под шубой на нём была золочёная причудливая перевязь, на которой — потешная детская шпажка, и рогатка с золотыми ушками, и маленький стилет. И тончайшего плетения кнутик. Лёвенвольд взял из-за пояса кнутик и со свистом хлестнул себя по замшевому голенищу. Потом спрятал игрушку обратно.
— Арсенал юнгер-дюка Шарло Эрнеста? — кашляя, рассмеялся Остерман. — Для чего тебе загорелось? Он ведь тогда по тебе даже не попал.
Лёвенвольд не ответил. Он запахнулся в шубу и снова встал позади коляски, и теперь толкал её медленно и бережно.
— Фройляйн Кокорёк пишет мне из Дрездена, что Мориц Линар уже выехал в Россию — навстречу блистательной фортуне, — произнёс он выверенным речитативом. — Юная правительница истребовала сего красавца для себя. Немедленно. На другой день после падения герцога.
— А ты? — тут же спросил Остерман.
— Кто-то же должен греть для графа его место, пока он в дороге, — тонко улыбнулся Лёвенвольд. — Пришлось отряхнуть от пыли прежние навыки. Девочке нравятся кавалеры в возрасте. Так отчего бы и не сыграть, если игра столь недолгая? И у меня двадцать тысяч карточных долгов, мой Хайни… — Лёвенвольд притворно вздохнул, повёл плечами, зарылся носом в мех. — Я надеюсь, девочка оплатит мою с ней любезность, как это принято, из бюджета Соляной конторы.
— Рене, — позвал его Остерман, — остановись. Иди сюда.
Коляска снова замерла. Рене вышел из-за неё и встал, пряча лицо в воротник пушистой шубы.
— Что будешь ты делать? — спросил его Остерман.
— То, что ты мне велишь, — тихо, смиренно ответил его Рене. — Марионетка не умеет двигаться сама. Карты не играют в себя сами. Приказывай — я сделаю то, что ты пожелаешь. Скажешь, заменю возле принцессы Линара, и он вернётся в свой Дрезден, несолоно хлебавши. Скажешь, и фон Мюних завтра же подавится своей армейской похлёбкой. Или же принцесса так возненавидит его, что примется чесаться от его вида, как от собачьей шерсти. Я рассорю их в три дня. Приказывай, Хайни. Без твоей руки я как игрушка бибобо — попросту бесполезная бессильная тряпка.
Солнце, лукавое и неверное, выпустило из туч несколько лучиков, и ледяные ветви заиграли. Что же были они, эти ветви, переплетённые над аллеей, сказочный свод или же прутья клетки?
— Знаешь, Рене, — медленно сказал Остерман, — иногда оружие оказывается умнее направляющей его руки. Иногда, в бою, шпага становится вдруг умнее своего неумелого фехтовальщика. Иногда, Рене, не ты слушаешься моей руки, а я покорно следую за тобою и лишь угадываю тебя… Порой ты лучше знаешь, как тебе быть, и без меня.
— Что ты, нет!
Лёвенвольд присел перед коляской на корточки, так, что шуба веером рассыпалась по снегу, взял руки своего кукловода.
— Или да, Хайни?
— Ты же пообещал стать его богом из машины — что ж, теперь делай. Ты обещал поднять его из ада. Сам понимаешь, слово дворянина.
— Ага…
Тонкая, безжалостная иезуитская шпага раз в год всё-таки расцветает плачущими белыми лилиями. Люциферитская, с кровоточащими хищными лучами звезда — раз в жизни может побыть и просто звездой.
 
 
Deux étions et n’avions qu’un coeur;
 
S’il est mort, force est que dévie
 
Voire, ou que je vive sans vie…
 
Comme les images, par coeur, Mort!
 
 
 
(На двоих у нас было одно сердце,
 
Но он умер, и придется смириться
 
И научиться жить в отсутствие жизни
 
Наугад, на ощупь, подобно призрачному отражению
 
После смерти…)
 
 
Рене прочитал своё рондо, явно кокетничая, явно красуясь, явно ожидая столь же эффектного ответа. Но Остерман сказал лишь:
— Он ещё не умер, Рене.
Клуб лекарей собрался на этот раз в анатомическом театре, и бокалы звенели почти над раскрытой грудной клеткой очередного бедняги — пока того не утащили в морг студенты. Климта и Ван Геделе на собрании ждали с нетерпением, особенно Ван Геделе.
Новинка-Леталь оказался забавным рассказчиком, ведь всем лекарям было интересно, каковы же высочайшие пациенты становятся потом. В крепости, по ту сторону Леты. Как переносят холод камеры, допросы с пристрастием, регламентированные удары кнута? Каковы они делаются, те господа, что только что были напыщенны и надменны, и глядели на беднягу-хирурга, как на прах под своими ногами?
— Он держится достойно, — рассказывал доктор Ван Геделе про павшего регента.
Впрочем, так же, «держится достойно», говорил он и о предшественниках регента в крепости, о кабинет-министре Волынском и об архитекторе, полковнике Еропкине. Доктору не нравилось злорадствовать, он старался очерчивать страдания павших персон как можно более скупо и лаконично. Даже если те валялись в ногах и плакали — стоило ли позорить их и более, мёртвых или же — практически мёртвых, приговорённых к смерти?
— И здорово ему досталось? — тут же спросил лейб-медик Фишер с живейшим интересом.
Старый чёрт предчувствовал, что вместе с бироновской партией наконец-то отправится в отставку и он сам, и всё же радовался страданиям прежнего своего тирана. Все помнили, как герцог год назад после очередного идиотического рецепта (сушёные червяки, пиявки, навозная припарка) палкой гнал лейб-медика по залитой грибным дождичком петергофской аллее. И вот теперь к извергу пришло воздаяние…
  
— Я бы не сказал, что его так уж треплют, — ответил Ван Геделе. — Инквизиция опасается претензий от французской стороны от дядюшки маршала. И кнутов регенту достаётся ровно столько, чтобы зажило до казни. И он имел бы красивый вид в гробу.
Фишер сладко, долго рассмеялся, и коллеги за его спиной подобострастно подхватили. И только Климт поморщился от остроты, как от боли в зубе, и отошёл.