Саломея

— Лодка только что уплыла с герцогом. Вон их возок под снегом, — указал он на неясно видимый сугроб. — Через полчаса сгрузят арестанта и вернутся за нами.
— Нехорошо, мы должны были прибыть первыми!..
Хрущов высунулся из кареты, как кукушка из часов, и тут же скрылся.
— У арестованного от страха отнялись ноги, его несли в лодку на руках, как куколку, — с удовольствием рассказал Прокопов. — Жаль, я не видел!..
  
— Два из десяти, — напомнил Аксёль.
— Опять вы за своё, — усмехнулся Прокопов. — Только у вас не будет два. При аресте герцог бился с гвардейцами, так что кровью забрызгало всю спальню. Рубашка на нём лопнула, и беднягу несли в карету буквально с голой жопой, завернули в шубу, чтоб чего не приморозить, и тащили, как куль с мукой. Сапоги для него пришлось снять с гвардейца, вон он сидит в возке, ждёт свои сапоги назад.
— Семь или восемь, — со значением повторил Яков.
— А что такое один по вашей системе? — раздался из кареты звонкий хрущовский голос.
— Это если он обделается, — предположил Аксёль. — А вы бы сколько дали герцогу, ваше благородие?
— Я плохо его знаю… — Дверца кареты приоткрылась. — Но у нас его сын. Если без сына, дал бы семь или восемь, как доктор Леталь. А так — только пять.
Вдали раздался плеск, причалила лодка. Из лодки выбрался на обледеневшую пристань счастливый Сумасвод с подбитым глазом, проорал своему товарищу в возке:
— Плакали сапоги твои, Куницын, арестованный в них в камеру ушёл!
— Привет, гвардия! — окликнул его Аксёль. — Как настроение!
— Настроение боевое! — отозвался бодро Сумасвод.
— Виктория?
— Виктория!
Сумасвод вскочил в свой возок, кучер проснулся, взмахнул кнутом, и возок растаял в снежном мороке.
— Поплыли! — нетерпеливо скомандовал секретарь, и все четверо устремились к лодке.
— А где стульчик для арестованного?
Прокопов оглядел камеру и недосчитался.
— Постоит, блядина курляндская, — пробормотал Хрущов, раскладывая на столе бумаги и писчие принадлежности. — Ты за писаря сегодня, Прокопов. Грей свой мангал, Пушнин, клиент вот-вот пожалует.
— Разве мы никого больше не ждём? — удивился Аксёль, ибо с высокими персонами всегда лично беседовал папа нуар, Андрей Иванович Ушаков.
— Его светлость господин Ушаков прибудет утром, в составе высокой комиссии по винам герцога Курляндского, — пояснил Хрущов. — Не выделывайся, Пушнин, переоденься и готовь дыбу. К утру все вины должны быть признаны и нами подробно описаны. А ты, доктор Леталь, чего ждёшь? Осмотри задержанного — сильно ли избит, может ли дойти до камеры? Конвой, проводите доктора.
Ван Геделе покорно поплёлся по коридору следом за караульным.
У главной камеры, закрытой аж на целых два замка, дежурила стража. Курили, ржали, но завидев доктора в солидной бобровой шубе, притихли и вытянулись по обе стороны дверей.
— Отбой, я лекарь, — разочаровал их Яков. — Как там ваш арестованный, валяется в прострации?
— Сидит, — отвечал растерянно стражник, явно не ведавший сложного слова «прострация».
— Уже хорошо.
Стража отомкнула замки, караульный вошёл вслед за Ван Геделе и встал у двери.
Герцог и в самом деле оказался красавец, с фингалом, не хуже, чем у гвардейца Сумасвода — оба, видать, отвели душеньку в молодецкой драке. Он сидел на койке, уронив голову на руки, и чёрно-белые, перец с солью, волосы торчали в разные стороны, как у ведьмы. И да, из одежды на герцоге была только шуба и сапоги гвардейца Куницына.
— Я должен осмотреть вашу светлость, — позвал Ван Геделе.
Герцог поднял на него безумные драконьи глаза, чёрные, как зимняя речная вода.
— Подойди и осматривай.
Ван Геделе скосил глаза на конвойного — тот стоял, клевал носом — ночь всё-таки. Доктор приблизился, посмотрел критически на фингал, проверил, целы ли ребра.
— Что с мальчиком? — почти беззвучно, одними губами, спросил герцог, и Ван Геделе не сразу понял, о ком это он, потом догадался — о маленьком дюке.
— Его не будут пытать, — так же беззвучно проговорил доктор, делая вид, что осматривает герцогские глазные склеры.
И он готов был дать руку на отсечение — без всякого света чёрные глаза вдруг изнутри зажглись, как у кота. Что-то некрупное благородной тяжестью опустилось в карман докторского камзола — и никто бы не смог проследить движения руки, подложившей это тяжёленькое что-то.
— Всё равно, передайте палачу. За мальчика, — прошептал герцог.
Конвойный наконец-то проморгался.
— Что он там шепчет?
— Рёбра болят, — перевел Ван Геделе. — И вообще, почему он у вас так избит? Живого места нет.
— Сопротивлялся аресту, — довольным голосом объяснил конвойный.
— Все с вами ясно, изверги. Вы в силах дойти до кабинета дознавателя, ваша светлость? — обратился Ван Геделе к герцогу, и тот улыбнулся по-волчьи, приподняв угол разбитого рта.
— Извольте.
— За вами придут, — пообещал доктор и направился к выходу.
— Хороши наши гвардейцы — так отмудохать руководителя государства!.. — посетовал Ван Геделе, шагая с караульным по коридору.
— А я их понимаю, — весело отозвался караульный.
В камере к возвращению доктора царила полная гармония — Аксёль переоделся в чёрный кожаный фартук на голое по пояс тело, развесил устрашающе цепи и разложил красиво инструментарий — совсем как во времена визитов господина фон Мекк. Асессор Хрущов и канцелярист Прокопов сидели за столом именинниками.
— Арестованный в порядке, идти может, — отчитался Ван Геделе.
— Благодарю тебя, доктор, — отвечал Хрущов. — Можешь отправиться поспать, мы пригласим тебя, как закончим. Конвой, ведите арестованного.
Доктор Ван Геделе был совсем не злой человек. Если возможно было сделать доброе дело, ничего при этом не потратив, он делал непременно. И сейчас он, прежде чем отправиться спать, подманил к себе ката и незаметно, из-под полы, показал ему герцогский подарок. Заодно и сам посмотрел, то был самоцветный лютеранский крест довольно тонкой работы.
— Это будет тебе, — прошептал доктор на ухо Аксёлю, — если будешь с ним нежен.
И потом лишь вышел вон.
Яков побрёл в караулку — дремать.
Из-за двери одной из камер раздавались кошачьи вопли и звуки — как будто биения головой об стену. Рядом с дверью дремал стражник.
— Кто там у тебя? — спросил любознательный доктор.
— Юный герцог, беснуется, — философски отвечал ему стражник.
Яков нащупал крест в кармане и подумал, что обманул Аксёля всё-таки не зря — пока что юному дюку, кроме собственного буйства, ничего не грозило.
В кабинет дознавателя привели арестованного.
Герцог стоял перед следователями, запахнувшись в свою шубу, и смотрел на них сверху вниз. Аксёль ещё подумал, что зря для него пожадничали стульчик. Эта жертва смотрелась получше своих палачей — картинно растерзанный красавец, в люциферовом ореоле чёрных волос, с презрительной усмешкой на разбитых губах. И два конвойных за его спиною — оба они были на полголовы ниже арестованного. И два весёленьких дознавателя за столом — столь карикатурные, будто нарочно. И сам Аксёль, полуголый театральный палач. Как будто эту мизансцену выстраивал режиссёр, склонный к мелодраме и комедии-буфф.
— Рад видеть вас, Николас, — усмехнулся герцог, и снова угол рта его по-волчьи задрался, — и вас, мой Алексис… — Герцог повернул голову в сторону Аксёля и чуть поклонился. — Это честь для меня — быть вашим клиентом.
— Как вы понимаете, пока что наша беседа носит неофициальный характер, — перебил его Хрущов, заметно покривившись от «Николаса», — и вы можете облегчить свою вину признанием. Если вы признаете вины сейчас, нам не понадобится применять экзекуцию. Если же станете запираться, нам придётся употребить воздействие третьей степени…
  
— Судьи прибудут утром, — догадался герцог. — Что ж, до утра я протяну. Как говаривал герр цу Пудлиц, комендант Восточно-Прусской тюрьмы, «добровольное признание отягощает вину и дальнейшую судьбу осужденного». Есть ли у вас что-нибудь такое, чего бы не было в Восточно-Прусской тюрьме? Мe surprendre, Николас! Мe surprendre, мой Алексис!