Саломея

Герцог посмотрел на Рене — как тот перебирает его пальцы, играет его перстнями. Когда-то давно Рене Лёвенвольд был приставлен премудрым господином Остерманом к бездарному и наивному фавориту принцессы Анны Курляндской. Приставлен как шпион. И как-то вышло, что дурак-фаворит с разбегу влюбился в своего шпиона, прекрасно понимая и зная, кто он и что он. Да шпион особо и не скрывал. «Ты моё главное задание, или же — наказание?» Так говорил он, смеясь. Потом многое перемешалось — кредиты, задания и роли. Но шпион оставался всегда на своём месте, там, за плечом. По собственной ли воле? Герцог давно привык считать его своим, скучал без него, всё про него понимая и зная. Разве что надеялся, что этот его Рене, он с ним, за его плечом, не только ради службы, что и он, хотя бы немножечко — тоже…
  
— Что же тогда нам делать?
Рене всегда отвечал на этот его вопрос: «Живи как живёшь и будь этим счастлив. Ты ведь счастлив, Эрик, просто сам этого не знаешь». Но сегодня Рене ответил по-другому.
— Ты всё равно не послушаешься. Вот — арестуешь фельдмаршала? Завтра, на рассвете?
Герцог покачал головой — нет.
— Ты сам желаешь проиграть, — догадался Рене. — Ты сам себя наказываешь. Но я всё равно тебя вытащу, вот увидишь.
— Нет.
— Нет так нет, — легко согласился Рене и прибавил лукаво: — Если всё вот-вот полетит к чертям, может, отменишь наконец-то свой идиотский мораторий?
— Какой мораторий?
— Для меня. «Мы взрослые солидные господа, нам не пристало заниматься подобными глупостями, как будто мы солдаты или студенты». А ведь арестантам вполне пристало таким заниматься, а ты без пяти минут арестант. Я замёрз, хотя бы согрей меня.
Герцог обнял его, прижал к себе, для тепла завернув в край халата. И Рене промолчал, хотя он всегда ненавидел приставшие к платью волосы. Трещала свеча, разбрызгивая искры, и точно такие золотые искры разлетались и от волос Рене, его пудрэ д’орэ. Живое золотое пламя. Его легко было обнимать, и даже, кажется, можно было бы обхватить двумя пальцами, у него и кости были, наверное, полые, как у птиц. Коварный его шпион…
— Помнишь, в притоне Хрюкиной есть комната — с зеркалом на потолке? — прошептал герцог почти беззвучно. — И ты сказал, когда впервые увидел нас в этом зеркале: «Теперь нам с тобою будет вдвойне стыдно».
— Да. И?
— Гляди. Как тогда…
Астрономическая труба нависала над ними, любопытно высунув нос в окошко. И в медном боку отражался, играя, огонёк свечи и ореол фонаря, и два кавалера, два лучших придворных красавца — как говорится, подобное к подобному. Если двое краше всех в округе — как же им не думать друг о друге?
Доктор Климт вернулся из крепости, и хозяин тут же вытребовал его к себе. Немедленно, его сиятельству дурно!
И ведь не было его сиятельству дурно. Сидел в подушках, растрёпанный и розовый от вина. Зубы на месте, табакерка почти что полная.
— Что же вы хотели, сиятельство? — спросил неодобрительно Климт после краткой ревизии, табакерки и зубов.
Хозяин его потянулся, рубашка раскрылась — на шее розовели следы укусов. Опять у него было свидание… Что он попросит теперь, после счастливой любви, — ртуть или смилакс?
— Я счастлив, братец лис, — выдохнул Лёвенвольд, отпил из бокала — губы у него тоже были припухшие, все искусанные, вино лишь добавило им цвета. — Мой мучитель пал к моим ногам. Или наоборот… Кому это важно? Поешь, Бартоло, у тебя усталый вид.
Доктор взял из вазы яблоко, откусил, спросил мрачно:
— Сбылось, наконец-то? И каково вам теперь, сидеть не больно?
— Желаешь взглянуть?
Лёвенвольд не рассердился. Он рассмеялся, так, что задрожали рубины в ушах. Демонски хорошенький… Климт так всегда про себя определял его внешность — демонски хорошенький. Putain d’ange. чёртова кукла. Блудливая и беспечная. Но разве он сам виноват, что таков?
— Вот вы и не злой человек, сиятельство, — проговорил Климт задумчиво и с укоризной, — да только и души в вас нет.
В доме лейб-медика Фишера обнаружился музей редкостей ничуть не хуже петровского. Оса с любопытством рассматривала младенцев-циклопов и двухголовых щенят. А вот Яков Ван Геделе заинтересовался, казалось бы, самыми обычными экспонатами, в уголке за ширмой. Здесь лежали длинный железный прут, и носовой платок, не самый чистый, без монограмм, и овальный массивный медальон, весь обсыпанный камнями, как Большая государственная печать. И ещё — красный рогатый кристалл, по виду, несомненно, извлечённый из мочевого или желчного пузыря.
— Вы знаете, куда глядеть, коллега, — похвалил Якова хозяин дома.
Фишер пригласил к себе отца и дочку Ван Геделе, конечно же, чтобы вблизи посмотреть на дочку. Убедиться, что она — не то. И при первом же взгляде утратил к девочке весь интерес. Увы, на эту малышку не имело смысла делать ставок.
— Что это за камень? — спросил у Фишера Яков. — Чей он?
— Сей артефакт новинка… — Фишер понизил голос. — Иссечён мною лично, третьего дня, при вскрытии…
— Не продолжайте, понял, — Ван Геделе прекрасно помнил, чьё тело вскрывал лейб-медик третьего дня. И знал, чем больна была государыня — выходит, именно этот кристалл «рос в ней и рос, и дорос до сердца». — А чей платок?
— Платок его сиятельства графа Толстого. Им сей тёмный господин изволил удушить бастарда Марии Кантемир, в году двадцать четвёртом.
Это Фишер проговорил вполне громко, не боясь, что Оса подслушает. Впрочем, девочке было не до него ни капельки — она обходила и обходила кругом циклопа в стеклянной банке, чёрного то ли от природы, то ли от удушья.
— А прутик? — Якову забавно сделалось, ведь подобные прутики видел он в арсенале Аксёля и знал, для чего они надобны. — Где этот прутик побывал?
— Нигде не побывал, — вздохнул наигранно Фишер, — не успел. Кронпринц Алексей едва увидал сей раскалённый предмет, стремящийся к его афедрону, как побледнел и помер.
— А медальон?
Яков взял в руки последний экспонат, драгоценный медальон.
— Не открывайте!
— Отчего же?
— Вам сделается горько.
Ван Геделе, конечно, тут же открыл. И увидел на одной половинке — портрет собственной дочери Осы, вернее, точно такого же черноволосого толстого мальчика. В воротничке, подпирающем щёки, так, что подбородков делалось не один, а два. А на другой стороне медальона — пятиконечную золотую звезду, la mulette endente de or. В геральдике — знак третьего в роду сына.
— Чей это портрет? — спросил Ван Геделе, внутренне боясь угадать.
— Сей медальон выронил на лестнице Летнего дворца в году тридцать четвёртом посол и обер-шталмейстер Карл Густав Лёвенвольд. Какой же он был кавалер, последний из греческих богов, прекрасный конквистадор с фрески Андреа дель Кастаньо, совершеннейшее чудовище…
— Отчего вы не вернули ему пропажу? — перебил Яков.
— Полковник Лёвенвольд птицей слетел по той лестнице, да и отбыл навсегда из Петербурга в родовое своё имение и вскорости помер. Я пробовал отдать медальон его брату, но тот лишь отмахнулся: «Ах, оставьте себе. Противно смотреть, какой я тут толстый». Хотя сколько здесь ему — одиннадцать, десять? Совсем дитя. Детишки и должны быть пухленькие.
Ван Геделе невольно скосил глаза на Осу, потом опять вгляделся в миниатюру. Да, теперь он куда лучше.
— Я же говорил, что вам сделается горько, — мягко напомнил Фишер, — но вы не послушали.
— Нет, коллега, — покачал головой Ван Геделе и закрыл медальон с таким звуком, будто в ознобе клацнули зубы. — Хоть имя моё и Яков, я давно не борюсь с ангелами. Бросил это дело — по причине полной безнадёжности предприятия.
Траур по императрице не дозволял ночных санных катаний, но ты же сам сказал, регент: «Можешь делать, что вздумается». И саночки летели вдоль реки, и пар поднимался над крошечной печкой в ногах у Лисавет, и щёки цесаревны пылали — от собственной смелости, от ветра, от предстоящего неизбежного счастья.
  
Река спала под блестящим чёрным новеньким льдом, едва натянувшимся и пока ещё прозрачно-зеркальным. Лисавет поёжилась, кутаясь в мех, и предстоящее счастье коготками придержало её за горло. Не уйти от него никак.