Саломея

— Мать её пела эту песенку, — проговорил Яков тоже тихо-тихо. «Кто под форточкой сидит — отгоняй, — там дальше было, — ночью холод разогнался с Оби. Вспоминай почаще солнышко своё…» Аделина! — Яков прижался лбом к её ладони, и потом уж и говорил ей в эту ладонь, в руку вкладывая ей — свои слова. — Выходите за меня. Я тюремный доктор, к тому же вдовец, и вряд ли составлю феерическое счастье. Но у меня неплохое жалованье, и Оса вам, кажется, симпатична, и сам я не урод. Вы ведь только что это сказали. Я небеден, и я люблю вас — больше мне нечего вам предложить…
  
Аделина взяла его руку в свои.
— Послушайте меня, Яков, только не перебивайте. Я часто рисую в богатых домах, и иногда заказчики, от любопытства или от скуки, говорят со мною. Сейчас я расписываю кабинет обер-гофмаршала в Дворцовой конторе. Однажды хозяин, граф Лёвенвольд, забежал на минутку к бюро, пересмотреть письма, и тоже заболтался со мной. Я спросила — отчего такой странный сюжет, клетка и за ней райский сад? Отчего он пожелал сидеть в кабинете-клетке? У меня очень чопорный начальник, эдакая одушевлённая заводная кукла. Но тут он словно ожил и рассказал мне совсем по-человечески. Вы же знаете его придворную историю — сперва фаворит принцессы Шарлотты, потом цесаревны Лисавет, потом царицы Екатерины и после — ещё и нынешней Анны. Он с таким трудом выцарапал настоящую свою свободу. И теперь, когда возлюбленные зовут его снова в клетку — а они его часто зовут, — он хотел бы иметь напоминание, каково это было. Чтобы не было соблазна опять возвратиться за решётку.
— Это Остерман его зовёт? Говорят, они очень близки, — усмехнулся доктор.
— Андрей Иванович любит только свою жену! — отчего-то строго сказала Аделина. — Я три недели работала в их доме. Не говорите гадости. Нет, у моего начальника совсем другие обоже. Увы, не такие милые, как господин Остерман.
— Я, кажется, понял, кто это. И к чему вы рассказали мне о нём?
— Вы тоже зовёте меня в клетку, Яков. Вы красивый, и вы мне нравитесь. Но вы мужчина, и, получив меня в жёны, вы пожелаете сделаться моим полным хозяином. Я не смогу работать, а живопись — вся моя жизнь. Мне очень дорога моя жизнь, такая, какова она сейчас, как она устроена — заказы, уважение клиентов, их доверие. Я — это я, и мне не хочется вдруг сделаться в одночасье всего лишь приложением к мужу. Я, как и мой граф, не хочу в клетку. Даже и не побывав ещё в клетке — не хочу.
Яков с облегчением рассмеялся.
— Только-то?
Аделина сжала его руку коготками, подняла брови и сердито переспросила:
— Что?
— Я не запру вас в клетке. Вы будете и после свадьбы рисовать, и ваши средства так и останутся вашими. Я не стану играть в тирана. И прежде не играл. Спросите у Осы, как жили мы с её матерью. Я был даже чересчур либеральным супругом. Вы хмуритесь? Вы ревнуете?
— Вовсе нет! — покраснела Аделина.
— Мы даже составим брачный документ у лейб-нотариуса Банцеля. Или у Липмана — я не знаю, который из них справится лучше. И распишем, как по нотам, все наши с вами свободы. Это будет первый в Петербурге равный брак, нет, второй — после четы Лопухиных. Но эти, кажется, не составляли договора, просто условились.
— Я знаю и Банцеля, и Липмана… — задумчиво проговорила Аделина, словно читая про себя невидимую книгу. — Поговорю с обоими — насколько возможен такой договор.
— И откуда вы знаете их?
— Теперь вы ревнуете! Я рисовала обоим плафоны. Я же художница, Яков. И надеюсь ею и остаться.
Аделина повернулась к окну, не отпуская руки Ван Геделе. В доме напротив уже зажёгся свет, и девушки в пачках, потягиваясь по-кошачьи, разогревали мышцы. Казалось, они танцевали всегда, не ели, не гуляли, только прыгали в своём танцзале, как мухи в зимних рамах.
— Вы спросите нотариуса — для меня это да? — уточняюще переспросил доктор.
— Вы мне нравитесь, — прошептала Аделина, — не хочу вас терять. Но и себя не хочу терять. Да, наверное да. Поглядите, утро, а девочки-балетницы уже занимаются. И Дуська Крысина там… Густель Бирон дал ей от ворот поворот, ей, бедняге, теперь только прыгать и прыгать.
Рене Лёвенвольд зажмурился и чихнул, столь сладко и самозабвенно, что над локонами его поднялся столб золотистой пудры.
— Если ты страдаешь, я отодвинусь.
Лёвенвольд сидел на кушетке, а хозяин дома, Андрей Иванович Остерман, расположился совсем рядом в кресле-качалке. И лелеял в объятиях кота по имени Варвар, здоровенного и весьма пушистого — тут расчихаешься. Кот в объятиях пыхтел, и пел, и пух терял, как московский тополь.
— Хайни, я потерплю, — отвечал Лёвенвольд. — Я знаю Варвара, ты скоро ему наскучишь, и он сбежит. Он мизантроп, как наш месье Бирон, и подолгу никого не любит.
— Что ж, тогда продолжай.
Лёвенвольд устроился поудобнее, прежде чем продолжать. Сбросил туфлю, подтянул под себя ногу, обнял колено переплетёнными пальцами. Здесь, в доме Остерманов, он порою ощущал себя более дома, чем в доме собственном. Бардак, и весело, и легко, и не нужно держать лицо и строить из себя бог знает что, довольно всего лишь оставаться собою.
— Тёма продулся со своим «Представлением», — сказал Лёвенвольд с удовольствием. — Матушка выслушала его, а потом отчитала, как ребёнка. Такие рекомендации впору давать государям совсем уж юным — вот что она ему ответила, и поделом. Он всё поставил на эту карту и проиграл.
— Артемий Петрович живёт в своём клубничном мире… — Остерман почесал кота за ухом, и Варвар благодарно взмурчал. — Предложил государыне переломить хребет системе, которую она строила своими руками десять лет. Предложил начать с нуля — женщине, и притом больной смертельно. Она высчитывает, как безболезненно завещать активы, а наш Артемий Петрович предлагает ей всё уничтожить и выстроить заново. Прожектёр, глупыш, крошка Тартюф…
— Тёма поссорился с герцогом ради своей записки. Стоило ли того?
— Я слышал, что наш министр уж приглядел себе нового патрона — Волынского видели в приёмной у Мюниха. И герцог теперь об этом знает, что клиент его переметнулся. Ставка сделана, и ставка принята.
— А мы с тобою на кого поставим, Хайни? — Лёвенвольд хитро прищурился и — проклятый кот! — тут же потёр нос. — Есть три регента, потенциальных. Принц Антон, тот самый Мюних и наш любимый герцог. Впрочем, Антона, наверное, вычёркиваем за полное ничтожество?
— Пожалуй, — согласился Остерман. — Недаром пажи рифмуют его с картоном, а гардемарины и с чем похуже. Глуп, напыщен, ни на что не способен. Вычёркиваем.
— А двое других?
— Ты же сам знаешь ответ, Рене. Есть оперный злодей, обычно это самый писклявый певец во всей труппе, злодеев почему-то доверяют петь контртенорам. Это актёр, он на сцене изображает негодяя, а потом идёт домой и живёт как все. А есть злодей настоящий. Он лично пытает на допросах, он уморил голодом половину армии, оттого, что его фаворит нагрелся на поставках. Он носит шпоры длиною в локоть, чтобы больнее ранить лошадь. Узнаёшь?
— Наши кандидаты, первый — месье Бирон, второй — Мюних.
— И которым, по-твоему, легче будет управлять?
— Никоторым, — фыркнул Лёвенвольд. — Один капризный дурак, другой злобный дурак. Мюних рвался было дружить со мной, чтобы хоть сколько-то нравиться фрейлинам. Но затея провалилась — женщины при дворе не такие дуры, чтобы соблазниться танцующей коровой.
— Я выбрал другого, — просто сказал Остерман. — И у тебя появится веская причина, чтобы прекратить, наконец, ныть и заняться делом. Тебе стоит лишь протянуть руку — и месье Бирон будет весь твой. Это у Артемия Петровича не было ни шанса, а для тебя он готов, как мне кажется, и открыть ворота крепости, и даже опустить подъёмный мост — чтобы вошли твои кони.
  
— О, Хайни! — Лёвенвольд натянуто рассмеялся. — Это болтают обо мне и вообще обо всех, наверное, оттого, что я ношу такие длинные серьги. Мне приписывают и месье Бирона, и Ягужинского, и даже царя Петра, но ведь всё это выдумки! Мои кони никогда не входили ни в чьи ворота, и наоборот тоже, я не содомит. Гадость какая!.. Ведь даже о нас с тобою говорят очень многое, но оба мы знаем, что это выдумки. Я целовал тебя лишь однажды, когда боялся, что тебя отравили — и на том всё, всё.