Саломея
— Но меня же не видно, — удивился доктор. — Я вас-то увижу, а вы меня — нет.
Гостиная ката, полностью готовая к предстоящему представлению — алтарь, пентаграмма, свечи — была видна с этой стороны зеркала, как на ладони.
— Учёный человек! — укорил его Аксёль. — Ты зажжёшь свечу, и все в комнате увидят тебя — за зеркалом. Сейчас свеча горит, и нас с тобой великолепно видно. Хочешь, проверь.
Доктор, знавший многое об устройстве человеческого тела, и об алхимии, и о чтении по губам, не поверил, вышел из каморки, перебежал на соседскую половину — и из гостиной всласть нагляделся, как за зеркалом, в таинственном ореоле, Аксёль строит рожи, и лицо его, изнизу освещённое свечой, кажется зловещим и страшным.
— Ага? — рассмеялся Аксёль, когда пристыженный доктор к нему вернулся.
— Ага, — согласился Ван Геделе, счастливый, что узнал о жизни что-то новое. — А что я должен буду отвечать жрецу? Есть список?
— Что захочешь, — отмахнулся Аксёль. — Может, посол пожелает тебя спросить — когда сменится у них министр, или когда зазноба ему наконец-то даст. Я переведу на латынь, и отвечай что хочешь, только не сильно огорчай его. Всё-таки он патрон для нашего начальства.
Часы на докторской половине отчётливо пробили одиннадцать. Доктор и не заметил, как они прокопались с приготовлениями до столь позднего часа.
— Задуй свечу и сиди тихо, — сказал Аксёль, уходя и оставляя доктора одного в каморке. — Как я скажу третий раз: veni Satano, так наденешь маску, рога, зажжёшь свечу и явишься нашим дуракам. Они вот-вот начнут прибывать, и я должен их встретить, ведь уже одиннадцать, а месса назначена на полночь. И я забыл сказать тебе главное… Знаешь, что главное?
— Что же?
— Не рассмеяться в самый ответственный момент. Это — самое тяжёлое.
Да, не рассмеяться — это и оказалось самым тяжёлым.
Первыми прибыли Лопухины, муж, жена и сынишка, и с ними, как водится — тёща, великолепная ведьма Балкша. У Нати Лопухиной под шубой оказалась надета только рубашка — эта дама, несомненно, предназначила себя на алтарь. Все четверо и Аксёль шутили и хохотали, пренебрегая мрачной торжественностью. Они явно знали, что месса — всего лишь спектакль.
Старший Лопухин первым делом ринулся к зеркалу, поправлять стрелки и мушки. Доктор сидел на стуле и смотрел, как тот гарцует перед стеклом, отставляя ножку то так, то эдак. Степан-первый приблизил лицо к самому зеркалу, взбил свои причудливо переплетённые вороные локоны и потом подмигнул доктору, явно зная, что тот есть и смотрит.
А потом сынишка за пышный кафтанный хвост оттащил папашу от зеркала — потому что прибыл посол.
Посла привёз обер-гофмаршал Лёвенвольд, и оба они были в масках. Доктор из своего укрытия во все глаза разглядывал знаменитого цесарца Ботта д’Адорно, масона, отравителя, греховодника и шпиона. Всё это соцветие совершенств внешне оказалось так себе — мал, кривобок, разве что двигался легко и плавно, как кошка. Лёвенвольд в своей неповторимой манере то приобнимал посла за талию, то шептал ему что-то на ухо и непрерывно трогал его руками, то оправляя кружева, то стряхивая пудру. Казалось, гофмаршал желал непрерывно осязать приобретаемое сокровище.
Месса, увы, не отличалась ничуть от того, что Ван Геделе видел некогда и в доме панов Потоцких. Жрец, жрица (Аксёль и Балкша), голая дама на алтаре (княгиня Нати), латинские заклинания, чёрный кролик, в нужный момент откуда-то вытащенный за уши предусмотрительным жрецом. Пока Аксёль с деловитым видом резал кролика над дамою-алтарём, прочие подбадривали его — или всех их троих — молитвой: Satan, oro te, appare te rosto! Veni, Satano! Ter oro te! У гофмаршала Лёвенвольда и в самом деле обнаружилось неплохое латинское произношение — Ван Геделе даже его зауважал.
Доктор гадал, так ли кончится эта месса, как завершилась она в доме Потоцких? Тогда всё дело закончилось свальным грехом, и им с женою, любопытным дуракам, пришлось позорно бежать — и он, и она оказались не готовы. И в прихожей столкнулись они с тем самым нежданным ксендзом, явившимся на зов люцеферитов вместо сатаны…
Посол, маркиз Ботта, в самом начале церемонии держался почти молодцом. Исправно подпевал жрецу и, когда резали кролика, побледнел, но глядел бодро. Гофмаршал зашептал ему на ухо и погладил по руке, с нежностью и участием, и масон, отравитель, греховодник, убоявшийся было льющейся крови, благодарно воспрянул.
Доктор слегка засмотрелся на его испуг, и оттого замешкался, прокопался, надевая рога и маску после третьего Аксёлева veni Satano. И возжёг свечу, уже когда Лопухины, знавшие сценарий, принялись в нетерпении переступать и притопывать ножками.
— Veni, Satano! Ter oro te! — повторил Аксёль на всякий случай ещё раз.
И за зеркалом проступила зловеще подсвеченная рогатая рожа… Доктор даже увидел себя, отражённым в оконном стекле позади горе-люцеферитов, в самом деле, смотрелось страшненько. Главное, не рассмеяться.
— Кто будет следующим? — вопросил пронзительно посол на цокающей итальянской латыни. Доктор не сообразил сперва, о чём именно речь, потом понял — о русском правителе, конечно. Что отвечать? Кто кандидаты? Мюних, говорят, силён при дворе, и Бирон, само собой. Но захотелось удивить, ты же дьявол, какой-никакой. И доктор назвал кандидата, неожиданного, но весьма красивого и ему самому симпатичного.
— Кесаревна Елисавет!
И посол свалился. Просто осел, как кружевной апрельский сугроб, в руки обер-гофмаршалу и трагически закатил глаза. На Лисавет, видать, австрияки ни разу не делали ставок.
Лёвенвольд склонился над павшей звездой, потом на секунду повернулся к зеркалу и ребром ладони стремительно провёл по горлу, то ли угрожая, то ли веселясь.
Аксёль тотчас тоже сделал для доктора резкий рубящий жест — мол, гаси свечу, всё кончено. Тот пальцами притушил фитиль, убрал от лица маску и всё-таки рассмеялся, беззвучно, но согнувшись пополам, так, что звякнули по стеклу неснятые рога. Но никто по ту сторону стекла не обратил внимания. Посла на руках несли в карету оба Лопухина и Аксёль, Балкша заворачивала дочь в пеньюары и в шубу.
Только гофмаршал Лёвенвольд, прежде чем выйти вон, замер на секунду возле зеркала, поправил на затылке бант и сказал вполголоса по-французски, нежно картавя, словно перекатывая под языком серебряный шарик:
— Спасибо, Яси. И прости, что тебе не дали досмотреть игру до конца. Обычно у неё бывает другой финал…
6. Колодец
Белёсый серпик растущей луны глядел в окно, и простыни на постели отливали серебром. На белой подушке остался ещё отпечатанный контур её головы и плеч — как снежный ангел в сугробе. И доктор Ван Геделе то и дело невольно оглядывался на этот контур, на свой последний трофей.
Доктор отошёл к подоконнику, разложил реактивы, задёрнул шторы, чтобы соседки-балетницы из дома напротив не могли его видеть. Ещё не хватало сплетен об алхимике с Мойки!.. Через час уже должна была прибыть карета из крепости, Хрущов ожидал Леталя с его сывороткой правды. Но доктор знал, что реакция и не займёт больше часа, всего-то там: эфедра да йод, да фосфор, да много вони. А сыворотка крепче, когда она свежая.
Гости разъехались после незадавшейся чёрной мессы, и только Модеста Балк осталась. Она очень по-деловому рассадила по каретам лопухинское семейство и гофмаршала с его полумёртвым послом — совсем как распорядительница церемоний — и потом вернулась к Ван Геделе, на его половину дома. Как на своё единственно возможное место.
Пустой дом, горький запах прогоревшей печки, лунные дорожки на половицах — как на воде. Всё получилось у них вдруг просто и быстро… Якову так любопытно стало, каково оно будет, через столько лет, захотелось снова войти в ту воду, что, конечно, давно не та. И ей, Модесте, тоже сделалось любопытно — раз уж она вернулась.
Тонкая талия, вороные с серебром, кудри. Она не сняла перчаток и так и не позволила раздеть себя, даже не дала расшнуровать корсаж.