Саломея

В гостях у Лисавет герцог маялся, смущался и мямлил. Нет, титул цесаревны не играл здесь особенной роли. Просто живая человеческая красота, столь притягательная и опасная, отчего-то повергала беднягу в мучительное оцепенение. С красивыми людьми герцогу было тяжелее, чем с обычными — в их обществе у него пропадала способность орать и приказывать.
Цесаревна сидела в кресле и уже с раздражением следила за тем, как герцог блуждает по комнате из угла в угол, перебирает фарфоровые безделушки и произносит незначащие замечания на своём ужасном французском. Лисавет давно знала, что французский герцога — всего лишь лотарингский диалект, которому выучил его в детстве вместо настоящего французского негодяй-гувернёр. Герцог понимал французскую речь, но отвечал — на своем рычащем наречии, и Лисавет с трудом, но разбирала его ответы.
  
— Отчего они стоят? — герцог замер напротив часов и уставился на неподвижные стрелки. — Сломались? Я мог бы починить их для вас, я когда-то неплохо умел.
Лисавет подумала, что за собственноручно починенные герцогом часы венценосная тётушка-кузина прибьет её не просто медвежьей своей лапой — лошадиным кнутом. Дружба герцога порой спасала цесаревну, но порой — обходилась очень и очень дорого.
— Не стоит, ваша светлость, — проговорила она с твёрдостью. — У меня свой неплохой часовщик.
Гость всё-таки приоткрыл часы, сунул нос за створку и разглядел трясущуюся макушку шпиона — своего.
— Да, пожалуй, не стоит сейчас их чинить.
Герцог отошёл от часов и встал на фоне окна — очень выигрышно: стройный силуэт в отблесках регалий, против слепящего солнца. Лисавет подумала, что он и в самом деле не зря занимает место ночного императора. Необычайно хорош, осанка военного, поступь танцора, и красив — как римский патриций. Только при этом странный истерик, и молчит, и мямлит, и грызёт пальцы, и никогда ни в чём не уверен, и шарахается от неё, Лисавет, как будто она чесоточная. И является вот так внезапно, и сидит, как сосватанный, и ни на что не отваживается, хотя протяни руку — и вот она, Лисавет, прекрасная и благосклонная, уже давно ожидающая шанса утереть тётушке-кузине её длинный нос.
Герцог словно услышал эти мысли и, наконец, решился:
— Как вы, русские, говорите, ваше высочество Елисавет — «у нас товар, у вас купец»…
Последнюю фразу герцог с трудом выговорил по-русски.
— Наоборот, — улыбнулась Лисавет. — У вас товар, а у нас — купец. Ваша высокогерцогская светлость изволит сватать меня за юного дюка?
— Угадали, изволит… — Герцог с волчьей усмешкой склонил голову, и стальная прядь упала ему на лоб. — И ожидает милостивого согласия от вашего высочества.
— Увы, мой герцог, — обезоруживающе улыбнулась Лисавет, легко поднялась из кресла и сделала к герцогу несколько решительных шагов — тот отступил невольно, но упёрся задом в подоконник. — Предложение лестное и делает мне честь, но я не считаю себя вправе приобретать в женихи юношу столь незрелого возраста. Дюку Петеру шестнадцать, при известном везении я могла бы его родить…
Лисавет подошла к герцогу вплотную, касаясь его своим платьем. Бедняга в смущении уставился почему-то на неработающие часы. Лисавет продолжила сладким голосом:
— Вот если бы вы просили моей руки для себя — вам бы я не отказала.
Герцог от неожиданности сел на подоконник и широко раскрыл глаза.
— Но это опасно!..
— Разве опасности не усиливают желания?
Лисавет вспомнила свою мать, лёгкую и беспечную Екатерину, умевшую одним жестом превращать влюблённых дураков в свиней. Папенька подарил Екатерине корону, буквально переложив эту корону на голову метрессы — с головы законной жены. Дурачок Виля Монц раздобыл смертельный яд, чтобы хозяйка его наконец-то стала свободна от власти своего тирана. А граф Толстой замял дело и с Монцем, и с ядом, при обыске попросту спалив обличительные письма на свечке. Ах, маменька, смогу ли и я когда нибудь так управляться со своими обожателями?
И герцог, как ни странно, тоже вспомнил Екатерину.
— При таком альянсе наши с вами головы имеют хороший шанс оказаться в кунсткамере. По крайней мере, моя голова, — проговорил он тихим, севшим голосом.
— Ваша старшая супруга очень, очень больна… — Лисавет склонилась к самому уху герцога — пахло от него какой-то горькой парфюмерной отравой — и прошептала: — Вы сами брали у меня взаймы моего Лестока — значит, знаете всё, что знаю я. Мой славный доктор осмотрел вашу муттер и мою тантхен и, вернувшись, ничего не сказал мне, лишь показал три пальца — а это три месяца. А мой Лесток, он не ошибается. Несколько месяцев — и ваша светлость овдовеет наполовину, а если вам повезёт и достанет храбрости, то и совсем. И вашей голове ничего уже не будет угрожать, разве что регентская корона, если такая бывает в природе. И мы с вами тотчас станем очень нужны друг другу — как две части древней химеры. Вы — с реальной вашей властью, и я — со своей наследственной sang royal…
Герцог озадаченно смотрел на неё изнизу вверх с подоконника — подобное развитие событий прежде не приходило ему в голову. В глазах его, как в бухгалтерской книге, уже бежали строки просчитанных прибылей и убытков — и сальдо выходило в его, герцогскую, несомненную пользу.
Лисавет, как когда-то Екатерина — то был любимый её жест — нежными пальцами взяла растерянного герцога за подбородок.
— Я ожидаю милостивого согласия от вашего светлейшего высочества.
— Я не знаю… Я должен подумать, — пробормотал оцепеневший герцог.
Лисавет смотрела в его глаза, чёрные, зеркальные, и думала о том, что мужественная внешность — ни разу не признак мужества, а красавцы и вовсе, как правило — варёная каша.
— Позвольте сказать вашей светлости, что вы невозможная мямля. И тюха, — по-русски произнесла Лисавет без надежды, что герцог её поймёт, и, не удержавшись, всё-таки поцеловала его первая, в эти твердые, красиво очерченные губы.
Все долгие месяцы, пока он просиживал у неё и мямлил, ей очень, очень этого хотелось. И Лисавет притянула его к себе, так, что звякнули его драгоценные ордена и подвески, и заставила ответить на свой поцелуй — кто-то же должен вести в этом танце, и вообще, вот тебе, тётушка, получи и теперь распишись…
Двое так увлечены были друг другом, и не могли видеть, как в углу гостиной вибрируют от мелкой дрожи напольные часы. Может, и слава богу, зрелище было почти инфернальное.
— Петька, лимонаду! — томным голосом из кресла приказала Лисавет.
Герцог убрался восвояси — потрясённый и озадаченный открывшимися перспективами. Он и не догадывался, что можно жениться на принцессе самому, а не пихать везде своего малолетнего Петера.
Подали лимонад — в бокале со льдом, и Лисавет сделала несколько жадных, истерических глотков. Дверь из смежной комнаты отворилась, и вошёл ещё один замечательный красавец — в ночном колпаке, в шёлковом шлафроке, с отпечатком подушки на округлой физиономии. Красавец был высок и толст, ещё выше и толще герцога, и говорил густым оперным басом — да и был он по профессии своей оперный бас, придворный певчий. Певчего этого вывез из Малороссии нарочно для Лисавет коварный Лёвенвольд — чтобы отвлечь внимание легкомысленной цесаревны от герцога, который как раз начал засиживаться в её доме и мямлить. Преподнёс подарок от щедрот Дворцовой конторы. Не очень-то помогло, но красавец у Лисавет остался, так сказать, про запас — который карман не трёт.
— Как спал, Лёшечка? — ласково спросила Лисавет. С Лёшечкой они в самом разгаре страсти с дури тайно обвенчались, и Лисавет размышляла — куда теперь Лёшечку девать, когда герцог, наконец, решится и явится со сватами? Да, наверное, туда же, куда и герцог собрался девать свою Бинну…
  
— Ты, матушка, замуж, что ли, собралась — за этого, нерусского? — мрачно предположил Лёшечка.
Значит, подслушивал под дверью — вон и ухо красное. Или это тоже от подушки?
— Подслушивать дурно, Лёшечка, — наставительно сказала Лисавет толстому красавцу. — И нерусский этот пока никуда меня не зовёт. Как позовёт — пойду.