Дым (СИ)

Чувствую его руки везде, запускаю свои под темную футболку и опаляю пальцы. Дым, как всегда, горячий, будто секунду назад вышел из пламени. Мои извечно холодные ладони нещадно горят. Все происходит на скорости света: я тянусь ближе к Дыму, сердце отдает в ребра бешеным стуком. В ушах звенит, температура на пределе, поцелуи за гранью.
Я без ума от всего этого.
Я растворяюсь в моменте и крепких руках. Ощущаю его желание и будто даже киваю в пустоту, потому что я уже тоже — готова, хочу. Боже, как же я его хочу!
Моргаю, когда он сжимает мою грудь до фейерверков в голове. Ловлю его затуманенный взгляд, и тот внезапно отрезвляет. В один миг. Потому что Дым не здесь. И как бы я ни желала продолжения, ему это не помогает: залом между бровей кажется лишь глубже. Дым по-прежнему тяжело дышит, все так же напряжен.
Нужно остановиться.
Он пытается меня поцеловать, мажет губами по щеке и припадает к шее. Вырывает из легких самый настоящий стон, и я уже почти готова забыть, что собиралась отпустить его.
— Федь, стой, — все же произношу.
Он замедляется.
— Остановись, пожалуйста.
— Ты этого хочешь, — шепчет в губы.
— Тебе не это надо, — признаю поражение. Потому что Дым просто желает забыться со мной. И я его не виню, нет, я ведь сама ответила, сама позволила. Правда, сейчас могу это остановить.
Я осторожно улыбаюсь ему, но улыбка мигом спадает, когда тот с психом отталкивается от бара. Он разворачивается, задевает тарелки, которые с грохотом валятся на пол. А затем уходит. В спальню. И хлопает дверью.
Я смотрю перед собой долго, так мне кажется. После осторожно спрыгиваю, надеваю тапочки — я их уронила, забывшись с Дымом, и спокойно сгребаю осколки в мусорное ведро. Самые мелкие убираю пылесосом и думаю, думаю, думаю. Вроде бы головой понимаю, что стоит молча уйти наверх, не усложнять, но этот ящик Пандоры уже открыт. Я целовалась с Дымом на барной стойке после того, как он потерял друга и едва ли не распрощался с отцом, а мне, черт возьми, понравилось! И я жадно хочу еще!
«Дура. Вместо того, чтобы по-настоящему ему помочь», — нашептывает голос разума.
Злюсь на саму себя, сильно злюсь. Поддавшись порыву, пересекаю комнату, иду прямиком в его спальню. А там, в полумраке, подсвеченном одним ночником, нахожу сгорбившийся силуэт у окна и, отложив гордость и страхи до завтра, сажусь рядом на пол.
Дым сидит без майки, упирается локтями в колени. Спина изрезана четким рельефом мышц. Перебинтованная рука безжизненно свисает вниз, пальцы другой глубоко зарыты в волосах. Я не вижу его лица, но уверена, что глаза закрыты. Ему больно, я точно знаю, но даже сейчас он кажется мне самым сильным человеком на всем белом свете. Просто и такие сильные люди бывают ранены, уязвимы.
Я опускаю руку на его колено в знак поддержки. Всего лишь хочу, чтобы он знал — я рядом. Дым чуть вздрагивает, но больше никак не реагирует. Так проходит минута, две, пять. А когда собираюсь убрать ладонь, он накрывает своей огромной мою, чем вызывает необъяснимую ухмылку.
В груди все переворачивается, сердце ухает вниз, а мысли уносят далеко в прошлое. Я никогда не говорила об этом вслух, но сейчас слова сами лезут наружу.
— Когда Лиса появилась на свет, единственным человеком, которому я хотела сообщить новость, был мой отец. Я так хотела! — почти кричу шепотом. — Как только я пришла в себя после кесарева, оказалась в палате, в сознании, взяла в руки телефон и звонила, звонила, звонила… — Бросаю взгляд на Дыма, но тот не двигается. — Папа не ответил. А когда вдруг объявилась моя мать, которая настаивала на аборте, я поняла — что-то случилось, — невольно делаю паузу, кусаю губу. Слова даются нелегко. — Папа был отличным водителем, но в ту самую ночь не справился с управлением. Когда я родила Лису, не стало его. — Глаза мокнут, но я сдерживаю слезы. Они не сделают легче, ничего не исправят. — Он был для меня всем, и тогда казалось, что в моей жизни не осталось ничего.
Тишина накрывает нас, едва я смолкаю. Мне в ней по-прежнему некомфортно даже после всего, что произошло.
 
— Я ни в коем случае не сравниваю твою боль со своей. Она у каждого особенная. Только пытаюсь сказать, что… Было непросто, но я справилась. Боже, даже я справилась, конечно справишься и ты! Я научилась жить без него, и у тебя все получится! Эта дурацкая беда вечно приходит, откуда не ждешь. Еще и в такой момент…
Дым неожиданно поднимает голову, откидывается на стену спиной. Трет руками лицо, а я спешу убрать мою ладонь, которую он наконец отпустил.
— Как мать могла предлагать тебе такое? — спрашивает совсем не о том, не для этого я рассказала ему. В ответ лишь пожимаю плечами, а он через какое-то время выдает тихое и уязвимое «не знаю».
— Чего не знаешь? — не пойму, что имеет в виду.
— Я первый раз в жизни потерял бойца. Друга. И пока не знаю, что с этим делать.
— С этим нужно жить, — через силу улыбаюсь, потому как боль никогда не уходит до конца. Каждый раз вспоминаю и будто бы проживаю ее вновь. — Человек способен преодолеть очень многое. Кому, как не тебе, знать.
— Да, многое, но я не верю в чудеса.
— А я верю. Я просила о чуде тогда, на балконе. И появился ты.
— Может быть, пожарная охрана просто хорошо выполняла работу?
— Может. А еще я уверена, что ты и сегодня хорошо выполнял работу.
— Да, только эта мысль не помогает. Хорошо выполнял или нет, есть конечный результат — я не справился, не спас Дэна. И ничем не могу помочь отцу.
— А твой папа…
— У него рак легких четвертой стадии. Он слишком давно ведет эту войну.
— Но ведь она еще не проиграна.
Дым горько усмехается.
— Я бессилен.
— Ты не прав! — возмущаюсь, что есть сил. — Вот здесь ты не прав, потому что ты можешь быть рядом с ним. Я бы… я бы жизнь отдала, чтобы еще хотя бы день провести с отцом! А ты… ты можешь быть с ним все отведенное время!
— И откуда ты такая взялась?
Долгий пронзительный взгляд серых глаз смущает меня. Хорошо, что в тусклом свете не видно моих пылающих щек. Все его голос виноват — звучит слишком проникновенно. Даже слишком восторженно, Дым не может восторгаться мной.
Пауза затягивается, а меня затягивает водоворот мыслей. Я остро ощущаю, что пора оставить Федю, потому как явно не решу сейчас его проблем. Просто попыталась подбодрить так, как очень нужно было мне в трудную минуту. На этом все. Просто хотела, чтобы Дым знал, что не один, что я рядом. А вот дальше только он сам сумеет вытянуть себя из трясины.
— Я пойду, спокойной ночи, — бормочу, уже поднимаясь, избегаю его изучающий взгляд, который следует за мной.
— Юна, — все-таки ловит меня в дверях хриплый голос, пробирающий до мурашек. Дым смотрит, как умеет — точно в глаза, и грустно улыбается лишь одним уголком губ. — Спасибо.
И это «спасибо» прекраснее всего, что я слышала за очень долгое время.
  
Глава 18
 
Юна
Мари Краймбрери — Он тоже любит дым
Я наблюдаю, как Дым с бутербродом в зубах шнурует ботинки. Он опаздывает. Говорит, заболтала его ремонтом и он впервые опаздывает на работу, но я не чувствую вины, а наоборот, улыбаюсь. Мне нравится такой Дым — куда-то спешащий, выбивающийся из графика. Он забавный и совсем не похож на бездушного, до раздражения вежливого робота, которым пытался казаться прошедшие две с половиной недели после…
— Ты не хочешь поговорить? — произношу робко, до этого сотню раз отрепетировав в голове. Балансирую, точно эквилибрист над пропастью, боюсь реакции.
— А чем мы занимались все утро? — Дым в ответ даже бровью не ведет, искусно притворяется. — Парни отчитаются по материалам, докупим на неделе, что останется, а на следующей начнем.
Он кусает хлеб с колбасой два раза и уже целиком съедает скромный завтрак. Накидывает куртку и, привычно подмигнув, коротко прощается со мной.
— Я не об этом, а…
— Давай потом, Арс мне шею свернет. Пока!