Восхождение Плотника (СИ)
Руки работали на автомате, а мозг отключился. Никаких мыслей, никаких сомнений. Только процесс созидания в своём первозданном хаосе. Творишь зная что выйдет каракуля, но остановиться не можешь.
Кашель раздирал лёгкие через каждые три минуты. Кровь от кашля проступала на губах и я перестал обращать на неё внимание. Она стала частью моей работы. Как стружка и опилки. Рабочий материал, выбрасываемый моим телом за ненадобностью. И правда. Зачем кровь покойнику?
Каркас кровати собирался медленно. Ножки пришлось переделывать трижды. Первый раз, слишком длинные. Второй раз дообрезался так, что они стали короткими. На третий раз всё получилось.
В процессе решил сэкономить на поперечинах. Не стал выпиливать пазы, просто положил доски на каркас и закрепил чопиками сверху. Грубо, но быстро. У мёртвого плотника не бывает плохой мебели. Всё что собрал, уже произведение искусства.
Я затащил детали в избу и собрал кровать, установив её у стены, напротив печки. Распрямив ноющую поясницу я посмотрел на таймер.
Смерть наступит через: 2 часа 11 минут.
Красота. Сто тридцать одна минута до гибели. Уверен ведьма меня даже хоронить не станет. Оттащит труп в лес и зверушкам скормит. В лучшем из случаев в болоте утопит. Хотя почему я считаю это лучшим случаем?
Ведьма отвлекла меня от раздумий и подошла к кровати. Села на край, перенеся вес на каркас. Дерево отозвалось протяжным скрипом. Стык левой ножки дрогнул и разошёлся на пару миллиметров.
— Паршивая работа, — сказала ведьма качнувшись на кровати. Скрип повторился, жалобный и тоскливый. — Смотри как надо.
Она положила ладонь на угол кровати, туда, где стойка встречалась с каркасом. И дерево ожило.
Я не мог подобрать другого слова. Именно ожило. В месте стыка из одной доски в другую полезли тонкие белёсые нити корней. Живые, настоящие древесные корешки. Они выползали из волокон как черви из земли. Десятки крохотных отростков, тонких как паутина.
Корешки тянулись от стойки к каркасу, пересекали щель, врастали в соседнюю доску. Переплетались, утолщались, деревенели и стягивали конструкцию друг с другом.
Через десять секунд стык исчез. Две доски намертво срослись в одну. Как будто кровать выточили из монолитного куску древесины. Никакой клей, никакой нагель не дал бы такой прочности. А про эстетическую составляющую я вообще помолчу.
Ведьма улыбнулась, залезла на кровать с ногами и прыгнула по ней ударив пятками. Раздался глухой стук, за которым последовала тишина. Ни скрипа, ни треска. Кровать была собрана мной, а до ума доведена Пелагеей. В этот момент я задумался. А на кой-чёрт ей я? Она ведь может используя эту силу вырастить себе что угодно! Хоть новую избу!
За сорок пять лет в строительстве я повидал много чудес инженерии. Клееный брус, лазерная резка, ЧПУ-станки. Но то, что сделала эта женщина, выходило за пределы моего понимания. Более того это было прекрасно. Я даже не мог представить каким был бы мой родной мир, если бы в нём люди умели использовать подобную силу.
Пелагея не починила мебель. Она вырастила новое соединение. Заставила мёртвое сухое дерево выпустить корни. Срастила два куска древесины на биологическом уровне. Такого не мог ни один инженер на планете.
— Зачем вам я? — вырвалась у меня каркающая фраза.
Ведьма встала с кровати и спокойно ответила:
— Ты мне и не нужен. Это я нужна тебе. А работа, это так. Искупление.
Она сделала паузу. Посмотрела мне в глаза, выдержала театральную паузу и продолжила говоря вкрадчиво.
— Сам знаешь. Исцеление приходит лишь через боль и страдания. Вот и пострадай немного.
Через боль и страдания. Я вспомнил, как на реставрации дворца старый мастер Кузьмич говорил похожее. «Хочешь научиться, потрудись. Руки в кровь сотри, спину надорви. Тогда наука в подкорку запишется!».
Ведьма кивнула в сторону пустого угла и коротко сказал.
— Мне нужен стол. Приступай.
Без слов я вышел из избы и подобрал оставшиеся доски. Я разложил их на земле и начал размечать. Нож скользил в окровавленных пальцах. Линии выходили кривые. Глаза отказывались фокусироваться. Мир плыл, как отражение в болотной воде.
Ножками стали четыре одинаковых бруска. Обтесал их и подогнал, в процессе топор соскользнул и вонзился в землю в сантиметре от моей ноги. С каждой секундой руки слушались всё хуже. Однако постепенно ножки обретали форму.
Резкий лающий кашель скрутил меня пополам, да так что я выронил топор из рук. Я упал на колени, хватаясь за грудь. Из лёгких рвалось что-то горячее и тяжёлое. Я закашлялся ещё сильнее, и на землю хлынула кровь. Не капли, не прожилки, а тёмная и густая струйка крови.
Я сплюнул, вытер рот и поднялся. Подобрал топор и ударил снова. Ножки. Царги. Столешница. Пазы, чопики, стыки. Та же работа, что и раньше. Только руки не слушались, глаза не видели, а лёгкие отказывались дышать. В какой-то момент перед глазами возникла темнота и мне пришлось работать вслепую.
Руки двигались сами по себе, я зарабатывал новые порезы, но продолжал строгать, рубить и ковырять. Паз за пазом. Углубление за углублением. Для меня больше ничего не существовало. Ни леса, ни болота, ни ведьмы. Только работа которую я должен закончить.
Первая ножка встала в царгу. Чопик вошёл с третьего удара. Руки тряслись так сильно, что я промахнулся и ударил по пальцам. Больно, но не так больно как от кашля. Ещё три ноги встали на свои места и настала пора собирать столешницу.
Четыре доски на ощупь соединил поперечными планками. Я резал, ковырял, забивал. Пальцы не чувствовали ножа. Кровь из ладоней смешивалась с кровью из лёгких. Руки скользили по топору, ножу и столешнице. Уверен со стороны это выглядело жутко. Впрочем ощущалось это ещё хуже.
Кашель бил меня непрерывно, причём ногами. Я уже не пытался переждать приступ, а продолжал работать несмотря ни на что. Кашлял и резал. Кашлял и забивал. Тело работало отдельно от мозга, который практически отключился.
Столешницу я положил на каркас и закрепил чопиками. Стол стоял покачиваясь от того что я на него навалился. Но он стоял.
— Готово, — прошептал я и не услышал своего голоса.
Ноги подкосились и я рухнул грудью на столешницу. Руки разъехались по дереву. Щека прижалась к доске загнав под кожу пару заноз. Тёплая, шершавая сосна пахла смолой. Мне почему-то вспомнился новый год и мандарины. Вкусные Абхазские мандарины…
Кашель рванул грудную клетку с новой силой. Кровь хлынула из угла рта, а я лежал на столе, который только что собрал. На столе, в который вложил последние силы. Через темноту в правом верхнем углу я заметил новое сообщение системы:
ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКОЕ СОСТОЯНИЕ!
До момента наступления смерти осталось: 30 секунд.
Цифры горели алым, будто провожали меня в последний путь.
Двадцать девять.
Двадцать восемь.
Я лежал на столе и смотрел, как числа убывают. Паники не было, только спокойствие.
Восемнадцать.
Семнадцать.
Дерево под щекой было тёплым и живым. Волокна, годичные кольца, смоляные карманы. Я чувствовал каждый из них. Как будто щека стала частью древесины.
Тринадцать.
Двенадцать.
Вспомнился мой напарник Кузьмич из прошлой жизни стоящий на лесах, с топором на плече. «Не торопись, Петрович. Дерево спешки не любит».
Девять.
Восемь.
Семь.
Хорошее было время. Прямо как эта сосна под щекой.
Три.
Два.
Я ощутил как что-то тёплое легло мне на затылок. А потом…
Один.
Глава 19
Древомир шёл по улице, опираясь на палку, которую использовал не как трость, а скорее как костыль. Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались, а спина ныла. Но упрямство и злость гнали его вперёд. Болезнь планомерно отступала. Жар спал, кашель утих до терпимого состояния. Голова соображала ясно, впервые за неделю.
Лекарства Савелия сделали своё дело. Еловый отвар, припарки и горькие настойки. Мастер ненавидел лечиться. Каждый глоток зелья сводил скулы от омерзения и осознания своей слабости.