Наследие (ЛП)

Яд должен был попасть в кровоток. Если бы он был выведен печенью или другим органом, в кровеносных сосудах остались бы его следы, но их не было.
Это нам никак не поможет. Только потому, что у сталкеров был иммунитет…
Я снова напряглась. Внутри сталкера сердце светилось ярко-красным. Мой талант помечал что-то красным в зависимости от того, насколько сильно я этого хотела. Я оценила адамантит дороже, чем золото, поэтому в моём сознании золото было розовым, а адамантит — тёмно-красным. Сердце сталкера было таким красным, что светилось малиновым.
  
Я перевернула сталкера на спину, превратила меч в нож и ударила по трупу, разрезая его от шеи до паха. Из него вывалились окровавленные внутренности. Я копалась в этой массе, отбрасывая в сторону скользкие ткани, пока не нашла твёрдый мешочек с сердцем. Я вырезала его и вытащила окровавленный орган.
Напряжение.
Сердце стало багровым. Я направила талант на верхний слой свечения, пытаясь разделить его на слои, и оно подчинилось. Я пробилась сквозь верхний красный слой и увидела второй, неоново-синий.
Токсично. Это тоже нас отравит.
Красный был сильнее синего. Это означало, что у нас есть небольшой шанс. Разница была в том, что мы могли умереть от сердца сталкера или умереть от пыльцы. У нас оставались не часы, а минуты. Сердце должно было стать решением.
Иммунитет работал не так. Биология работала не так.
Я отключила улучшенное зрение, на секунду закрыла глаза, открыла их и снова прищурилась.
Сердце всё ещё было ярко-красным. Талант подсказывал мне, что это наш выход. Мне было нечего терять.
Я положила его на плоский камень и измельчила жёсткие мышцы почти до состояния каши. Я зачерпнула горсть кровавой массы и, пошатываясь, направилась к Мишке.
Она ещё дышала. Шанс был.
Я разжала ей челюсти и засунула в горло кусок фарша из сталкера. Она сглотнула и подавилась. Я зажала ей рот.
— Глотай, пожалуйста, глотай…
Мишка снова сглотнула. Да. Глотай.
— Какая хорошая девочка. Самая лучшая девочка. Ещё разок. Давай ещё немного.
Я заставила её проглотить ещё две горсти и напряглась. Концентрация пыльцы в её желудке уменьшилась. Каким-то образом это действовало как противоядие. Я не понимала, как именно. Это было неважно. У нас не было выбора.
Мишка издала тихий, слабый вой, почти всхлип. Должно быть, ей было больно.
— Мне так жаль. Я бы не причинила тебе вреда, если бы могла поступить иначе.
Если я съем сердце сейчас, то неизвестно, что будет со мной. Я могу вырубиться прямо здесь, иначе мы обе станем ужином для сталкеров.
Примерно двадцать минут назад мы проходили по узкому каменному мосту, перекинутому через глубокую пещеру. На другом конце была впадина — пещера поменьше в стене пещеры побольше. Тогда я подумала, что это хорошее место для отдыха, потому что преследователи могли нападать на нас только по одному, но я хотела выбраться из туннелей, и мне казалось, что лучше просто продолжать двигаться. Нам нужно было найти место, где можно спрятаться, и это было самое близкое безопасное место, которое я могла придумать.
Я должна суметь снова найти мост. Мне просто нужно было идти по следу из тел и добраться туда до того, как меня настигнет яд.
Я подняла Мишку. Она была такой тяжёлой, невероятно тяжёлой.
Я развернулась и побрёла обратно тем же путём, которым мы пришли.
  
Глава 6
 
Внедорожники гильдии тихо остановились перед двухэтажным домом. Элиас мало что понимал в архитектуре, но он достаточно долго жил в Чикаго, чтобы узнать этот стиль. Это было перестроенное чикагское бунгало. В таком жили родители Бренды, и они с Брендой подумывали о покупке такого же…
Холодная рука потянулась к его груди. Он замер на мгновение, ожидая, когда это чувство пройдёт. Он понятия не имел, живы ли его бывшие свёкор и свекровь. В первый год после похорон он пытался звонить раз в месяц, пока свекор, наконец, не попросил его перестать. Он сказал, что это слишком больно.
Элиас изучал дом, пытаясь сосредоточиться на настоящем. Оригинальные бунгало были небольшими, площадью около двухсот пятидесяти квадратных метров, с полноценным цокольным этажом и чердаком. Они были визитной карточкой Чикаго. Люди часто расширяли их, пристраивая второй этаж, и некоторые бунгало с надстроенными крышами выглядели так, будто торнадо подхватило половину совершенно другого дома и водрузило её на оригинальный кирпичный или оштукатуренный каркас.
В этом доме такого не было. Тот, кто его перестраивал, расположил пристройку в глубине, подальше от улицы, сохранив первоначальный фасад. Дом был кирпичным, с оригинальной гостиной, характерным рядом больших окон и небольшим крыльцом под двускатной крышей с лестницей, ведущей на улицу. Второй этаж был похож на первый — такая же пологоярусная крыша, такие же слуховые окна и такая же черепица. Вдоль передней стены тянулась клумба с лавандой и белыми цветами. В ящике у окна распустилось ещё больше цветов. Слева раскинуло ветви небольшое декоративное деревце с тёмно-красными листьями. Адалина Мур любит свой дом.
Хм. Любила.
— Я всё ещё считаю, что это неразумно, — сказал Лео, сидя за рулём.
В разломе погибли 28 человек. Четырнадцать членов штурмовой группы, девять шахтёров, четыре сопровождающих и Адалина Мур. У двенадцати погибших остались несовершеннолетние дети. Из всех них только у детей Адалины Мур не было ближайших родственников, которые могли бы о них позаботиться.
СМИ жадно поглощали любые новости, связанные с гильдиями и вратами, и смерть видного члена КМО вызовет настоящий ажиотаж. В какой-то момент КМО опубликует пресс-релиз, в котором сообщит об этом. Как только эта новость станет достоянием общественности, конкурирующие гильдии впадут в неистовство, а дети Адалины окажутся в центре внимания. Их будут использовать, выжимать из них все соки ради дешевого эмоционального пиара, а затем бросят на произвол судьбы. Если им повезет, страна забудет об их существовании. Если им не повезет, кто-нибудь обратит внимание на двух уязвимых сирот, которым полагается выплата по страхованию жизни в размере миллиона долларов. Он уже видел, как разворачивается подобная трагедия.
— Я не позволю, чтобы детей Адалины выставили на посмешище перед СМИ, — сказал Элиас. — В штаб-квартире гильдии они будут в большей безопасности. Мне не нужно, чтобы какой-нибудь придурок стоял у их дверей, тыкал микрофоном им в лицо и спрашивал, что они чувствуют из-за смерти матери.
— Адалина Мур, думается, позаботилась об этом, — сказал Лео.
— Я уверен, что так и было. Пока мы не узнаем, что это за люди, мы позаботимся о детях.
— Это будет выглядеть так, будто «Холодный Хаос» контролирует доступ к детям, потому что нам есть что скрывать. Мы пытаемся свести к минимуму внимание СМИ. Они любят теории заговора, и другие гильдии преподнесут это в самом худшем свете. Я боюсь, что это будет похоже на эффект Стрейзанд. Вместо того чтобы замять историю, мы только усугубим ситуацию.
— Ничего страшного. Если они хотят выставить нас злодеями, пускай. Мы выживем. Мы третья по величине гильдия в стране.
Лео тихо вздохнул.
— Я позвонил Фелиции, — сказал ему Элиас.
Фелиция Террелл была влиятельным адвокатом и специализировалась на судебных разбирательствах, связанных с гильдиями. Он поговорил с ней, как только вышел из самолёта. Она назвала его слабаком и пообещала приехать первым делом с утра. Дети будут надёжно защищены от всех, включая «Холодный Хаос».
— И всё же…
— Лео. Это меньшее, что мы можем сделать.
  
Лео снова вздохнул.
Элиас открыл дверь и вышел. Узкую дорожку, ведущую к ступенькам, нужно было помыть под давлением. Он поднялся по ступенькам и постучал в дверь.
Камера на кольце ожила. Элиас посмотрел в неё.
— Привет, я…
Дверь распахнулась, и на пороге появился мальчик. Ему было около двенадцати, он был худым, в очках, с короткими светло-каштановыми волосами.