Таинство первой ночи (СИ)

Вопрос хороший. Только вот почему им задается она, а не полиция…
Лилиана не спала всю ночь.
Она читала, сопоставляла. На обычной школьной карте района, которую она нашла в доме, она начала отмечать булавками места, откуда пропадали девушки, и места, где находили их вещи. К утру карта начала напоминать страшное, кривое созвездие, все лучи которого сходились к их посёлку. Не к центру, а к окраинам. К болотам. К старой фабрике. К трассе.
  
И ещё она заметила одну деталь, промелькнувшую в отчёте пятнадцатилетней давности о пропаже Анны Семёновой. В графе «Возможные свидетели» мельком упоминался житель посёлка, который «утром того дня видел подозрительную личность у лесополосы». Фамилия свидетеля была зачёркнута чёрной ручкой, но её можно было разобрать, если присмотреться. Кривые буквы: Смирнов.
Ледяная игла прошла по её позвоночнику. Смирнов. Их в посёлке много.
Её отец Смирнов.
Брат Генрих Смирнов.
Даже она Смирнова.
И тут в её памяти всплыл пьяный рев отца, его похотливые взгляды на дочерей, его вечные сборы на охоту с друзьями, после которых он возвращался грязный и молчаливый. И всегда без дичи. Мать раньше ругалась, что он не охотится, а бухает там.
А где там?
Что за друзья были с ним?
И может, он все же охотился? Просто не на дичь?
Она отодвинула карту, чувствуя, как её тошнит.
Нет, этого конечно же не может быть.
Не сметь даже думать об этом!
Но мысль, разродившись, уже не уходила. Она гнездилась в самом тёмном углу сознания, шипя, как гадюка. Папка Глеба лежала перед Лили как ящик Пандоры, который она теперь не могла закрыть.
Рассвет застал её сидящей за столом с остекленевшими от усталости глазами, с картой, утыканной булавками и острым желанием остановить его.
Она подскочила с места как ужаленная, набросила старое бордовое пальто Марьяны и выбежала в промозглое утро.
  
31
 
- Глеб! Глеб, ты еще здесь, я знаю, открой! Я видела твою машину!
Она колотила кулаками по двери его номера. Но он не открывал.
Спустя несколько минут она все же вдруг разрыдалась и осела на пол, закрывая лицо ладонями.
А потом свет от окна исчез и на нее упала тень.
Лили всхлипнула и раздвинула пальцы, и тут же увидела его ботинки.
- Поднимайся, - хрипло отозвался он и протянул ей свою руку. – Замерзнешь.
Она вцепилась, и он рывком поставил ее на ноги. И она тотчас упала ему на грудь.
- Мне страшно.
- Я знаю. Зайдешь ко мне на кофе?
Она кивнула. Он открыл дверь.
Дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая их от ледяного коридора и звенящей тишины гостиницы. Тепло и густой запах кофе и его парфюма обволокли Лилиану, как плотное одеяло.
Глеб, не говоря ни слова, снял с неё промокшее пальто, бросил его на стул. Она стояла посреди номера, сбивчиво дыша, мелкой дрожью билась каждая мышца от холода, от страха, от всего, что накопилось за эти бесконечные дни.
- Ты вся ледяная, - его голос прозвучал строго. Он схватил с кресла толстый, мягкий плед в клетку и обернул её с ног до головы, оставив снаружи только бледное лицо и спутанные волосы.
Он усадил её на край широкой кровати, сам исчез в небольшой нише, где размещалась кухонная зона. Послышался звук включающегося чайника, лязг ложки о фарфор.
Лилиана сидела, закутанная, и смотрела на его спину. Широкие плечи под тёмной футболкой, сосредоточенный наклон головы. Это было сюрреалистично. Он, Глеб Темнов, мировое имя, варит чай в убогом гостиничном номере в забытой богом дыре для неё, заморенной, опустошённой Лилианы Смирновой.
Он вернулся, держа в руках две большие кружки. Пар клубился над ними. В одной плавала долька лимона.
- Пей. Мёд добавил, согреешься.
Она взяла тяжёлую кружку обеими руками, прижалась к ней щекой. Тепло обожгло кожу, проникло внутрь, растопив первую ледяную корку. Она сделала маленький глоток.
- Спасибо, - прошептала она, не глядя на него. – Я рада, что ты еще здесь.
Глеб сел рядом, не касаясь её.
Пригубил из своей кружки.
Между ними висело невысказанное, но очевидное: её истерика за дверью, её слёзы, его молчаливое приглашение.
- Я знал, что еще нужен здесь. – Наконец отреагировал он.
- Не здесь, - она облизнула губы. – А мне.
Тишина повисла в комнате как пружины, как натянутая струна.
Лили скосила в его сторону глаза. Он повернул голову.
- Пей, - выдохнул, и уголки его губ чуть дрогнули.
Она пила чай медленно, чувствуя, как дрожь понемногу отпускает, сменяясь тяжёлой, ватной усталостью.
Веки налились свинцом – она не сомкнула ночью глаз. В итоге кружка почти выскользнула из ее ослабевших пальцев, но он вовремя поймал её, отставил в сторону.
- Ложись, - приказал он так, что не было смысла спорить.
Он поправил плед, помог ей опуститься на подушки.
Кровать была огромной, чужой, пахнущей им.
Лилиана утонула в ней, закрыла глаза.
Последнее, что она ощутила перед тем, как провалиться в чёрную, бездонную яму, это лёгкое прикосновение его ладони к её лбу. Он смахнул прядь волос и что-то прошептал, но она уже уплывала в дымку сновидений.
Лили проснулась от полосы тёплого солнца, освещавшей ее лицо.
Глаза открылись медленно, с трудом.
Лилиана повернула голову.
Глеб сидел в кресле у окна, откинувшись назад, глаза закрыты. На коленях у него лежал раскрытый блокнот, в руке бессильно свисала ручка. Он дремал. Солнечный свет золотил его ресницы, выхватывал жёсткую линию скул, расслабленный рот.
Он был красив. Неприлично, до боли красив.
И в этой красоте, лишённой сейчас напускной уверенности и режиссёрской холодности, была хрупкость, усталость человека, который тоже несёт свой груз. У нее груз проблем серой никчемной жизни, у него на плечах груз славы.
Она прищурилась.
Она может оступиться, сделать или сказать что-то не так, переиграть, забрать свои слова обратно, как сделала этим утром.
Вчера сказала – едь, а уже утром ревела под его дверью.
И никто ей ничего не скажет. Он же, несет ответственность перед народом целой страны за свои слова и действия. Ведь он публичный человек, медийная личность. Он творец и люди ждут его новых свершений: фильмы, сценарии, все идет в массы.
Не думая, движимая внезапным, щемящим порывом, Лилиана приподнялась на локте и медленно, опасливо, как к дикому зверю, протянула руку.
Кончики её пальцев коснулись его щеки.
Кожа оказалась тёплой, слегка шероховатой от щетины.
Она испытала сиюсекундный восторг. Так просто – от одного лишь прикосновения.
Глеб вздрогнул, открыл глаза, поймал её взгляд, а потом рывком перехватил её руку, лежащую на его лице, и медленно, не сводя с неё тёмных глаз, поднёс её к своим губам.
Лили замерла, вытянувшись стрункой.
Выдохнула, когда он начал целовать каждый ее палец. От основания к кончику. Нежно, почти благоговейно.
Каждое прикосновение его губ отдавалось в ней вибрирующим спазмом внизу живота.
- Я думал, ты не решишься вернуться, - сказал он. – После всего, что происходило.
- Я и сама так думала, - честно призналась она.
Он кивнул, взгляд его оторвался от неё и скользнул по стене напротив кровати.
Лилиана проследила за его взглядом и ахнула.
Стена, которую она в полутьме и в своём отчаянии не разглядела, была вся увешана фотографиями. Большими, отпечатанными на матовой бумаге.
На них была Лилиана Смирнова, она сама, но как будто другая. Лицо ее, ее глаза, ее улыбка, но вызов в них, огонь, она не узнавала.
Эта девушка была отчаянно красива.
В полумраке заброшенного дома Катарины, с голыми плечами и лицом, искажённым болью и вызовом.
  
На старом погосте, с ветром в волосах.
У окна в бараке, с тоской в глазах.
На качелях в сумерках такая томная, загадочная, с распущенными волосами.
Кадр за кадром, эмоция за эмоцией. Её боль, её страх, её подавленное желание, её тихое отчаяние, всё было здесь, выставлено напоказ, но в то же время преображено его взглядом. Он поймал не просто образ, он поймал её душу. И она была прекрасной в своём позерстве, сильной в своей женской слабости.