Неверный муж моей подруги (СИ)

Не было лучшего стилиста Москвы — но светлые волосы, уложенные в стиле «ревущих двадцатых» выглядели так, что породили новую моду в определенных кругах.
Не было золоченой кареты и белых лошадей — зато старинный лимузин заменил их с лихвой.
Не было ни острова, ни замка, ни лайнера — только Грибоедовский загс и банкетный зал, украшенный белыми и темно-красными орхидеями.
И жених — в костюме того же цвета топленого молока, высокий темноглазый брюнет, элегантный до искр из глаз. Хотелось прикрыть глаза рукой — так они оба сияли, танцуя вальс на сверкающем старинном паркете и глядя только друг на друга.
В этот момент я единственный раз за весь день присела и сразу скинула узкие туфли. На правах свидетельницы я носилась с раннего утра, контролируя, чтобы успели парикмахер и визажист, вовремя привезли цветы, правильно расставили таблички на столах, играли ту самую музыку в нужные моменты, никто из водителей-официантов-музыкантов-фотографов не ушел в запой, не сбился, не запутался, чтобы гости не потерялись, шампанское не нагрелось, мороженое не растаяло, а жюльен не остыл.
И вот в тот момент, когда зазвучал вальс, я сочла свою миссию идеальной свидетельницы и хорошей подруги выполненной, от души плеснула себе мартини, уронила в него лимонную стружку и любовалась танцем Полины и Германа. Их любовь чувствовалась в каждом сдержанном жесте, в каждом взгляде из-под ресниц.
Тогда я, в свои двадцать четыре, в первый раз подумала, что тоже хочу белое платье, колечко на палец и вальс. Ну и, разумеется, такую любовь.
До конца вечера, когда коллеги Германа в дорогих костюмах и подруги Полины с ярко-накрашенными губами хорошенько разогрелись от алкоголя и плывущей между пирамидами из бокалов любовной дымки — и наконец перемешались, я оставаться не стала.
Подошла к Полине попрощаться, когда Герман отвлекся на поздравления пожилых родственников. За весь день мы с ним перемолвились едва ли десятком фраз. Он по-прежнему казался мне чужим человеком, в чьем присутствии я робела, поэтому я решила передать свои наилучшие пожелания через подругу и слинять без прощания.
— Спасибо тебе за такой «подарочек», — Полина обняла меня, и я удивилась, увидев, что ее глаза блестят от слез. — Гер — лучший мужчина в мире.
— Если невеста говорит на свадьбе что-то другое — дело плохо! — отшутилась я. — Но учти, после этого я избавлена от необходимости искать тебе другие подарки на праздники на следующие десять лет!
— Да хоть на всю жизнь! Все равно того стоит.
— Ты чего плачешь? — испугалась я, увидев, что стоящие в глазах слезы скатились по ее щекам, угрожая испортить свадебный макияж. — Поли-и-и-ина!
— Это гормоны, — отмахнулась она и, оглянувшись понизив голос, добавила: — Я беременна, Лан. Утром узнала. Гер еще не в курсе, будет ему вечером свадебный подарок с двумя полосочками.
— Ого! Уже! — я почувствовала, что скоро все неминуемо изменится, и мне стало немного жаль, что уходят беззаботные времена юности.
Полина была старше на пять лет, но ощущение «пора-пора!» вдруг захватило и меня тоже.
В тот момент и начала закручиваться та пружина, что так разрушительно выстрелила через десять лет, вновь безвозвратно изменив наши жизни.
Давно. Я не хотела этого!
Конечно, Герман настоял, чтобы Полина бросила работу.
Его скромный маленький банк оказался вовсе не таким уж маленьким — и стремительно рос, обзаводясь филиалами в разных городах и расширяя спектр услуг. Так что денег хватало, и Полине не было никакой необходимости вкалывать целый месяц за сумму, которую ее муж зарабатывал за час.
Казалось бы, мечта любой нормальной девушки: красавец-муж, желанная беременность, достаточно денег — и можно не вставать в семь утра, чтобы тащиться зимой по холоду и темноте на обрыдшую работу.
Полина была слишком умна, чтобы попасться в эту ловушку. Поэтому уволиться согласилась после долгих колебаний и только с условием, что Герман будет ежемесячно класть ей на личный счет сумму, равную средней зарплате на ее должности.
 
Герман ее удвоил и добровольно добавил обязательство помогать ее родителям.
Двое разумных людей всегда могут договориться, как утверждали классики.
После этой сделки мое уважение к Полине выросло до небес. Пожалуй, она единственная среди моих подруг, беззаботно отдававших доли добрачных квартир мужьям и рожавших третьих детей для «укрепления семьи» не смотрела на мир через розовые очки.
К сожалению, брать с нее пример не получалось. Затосковав по настоящей любви, я ввязалась в дикий, безумный роман со знаменитым рок-музыкантом.
Букеты роз, выброшенные в окно, осколки хрустальных бокалов под босыми ступнями, билборды на улицах с надписями «Мое сердце умирает без тебя», бегство среди ночи в наспех накинутом плаще, падение на колени перед машиной, кровавые потеки на белом кафеле гостиничной ванной — жизнь бурлила так, что иногда я опасалась свариться заживо в этом котле.
Я любила его так, что плакала ночи напролет, когда его не было рядом.
Он любил меня так, что сделал татуировку с моим именем на груди.
В общем, было как-то не до друзей с их спокойными мещанскими радостями.
У Полины тоже особо не было времени на чаепития с подругами — у новорожденной дочери обнаружились серьезные проблемы со здоровьем, и потребовались все связи и все деньги Германа, чтобы найти врачей, которые поставят правильный диагноз и подберут лечение.
Переписывались мы редко — очень уж у нас с были теперь разные проблемы. Но всегда находились где-то в поле зрения друг друга, и как-то так получилось, что именно к Полине я поехала в тот день, когда узнала, что мой рок-музыкант женат.
Я задыхалась от боли в груди, останавливалась в переходах метро, прислоняясь к стенке, чтобы рассеялась черная пелена перед глазами. Я отворачивалась от любопытных глаз к черному тоннелю, бежавшему за дверями с надписями «Не прислоняться», чтобы никто не мог видеть мое опухшее лицо и красный нос. Я выходила на промежуточных станциях на улицу, чтобы отдышаться и выкурить сигарету.
Равнодушная Москва дышала мне в лицо выхлопными газами гигантской пробки, в которой в тот вечер застрял город. Равнодушные буквы на экране телефона складывались в слова, которые протыкали сердце насквозь. Равнодушное небо сыпало холодным дождем в запрокинутое лицо.
Мой крик о помощи в «Фейсбуке» собрал горстку комментариев: «И слава богу, что все кончилось», «Ты что — не проверила его паспорт?», «Надо было пробить его в сети, не может быть, чтобы ты не догадывалась», «Так тебе и надо, шлюхе!»
Полина сразу написала в личку:
— Приезжай, у меня есть три бутылки брюта и хороший сыр.
— А как же дочка? — спросила я. — Режим вам не нарушу?
— С Марусей пока Гер побудет. Посидят в спальне тихо, как мышки. А мы обсудим твою беду — вдруг не все так плохо.
Сыр остался невостребованным.
В сдавленное спазмом горло протискивался только сигаретный дым и алкоголь.
На просторной кухне шумела вытяжка, работавшая и как вентиляция, и как шумовая завеса, чтобы до спальни не доносились мои рыдания.
Полина гладила меня по голове, а я первые полчаса просто плакала, захлебывалась своим горем, снова плакала и не находила ни единого повода жить дальше.
— Ты понимаешь, он даже не чувствовал себя виноватым! «Я люблю жену и разводиться не собираюсь, но ты просто огонь, как я мог устоять?» Представляешь? Представляешь?
— Представляю, — кивала Полина, подливая шампанского. — Хочешь ягод? Клубники или голубики?
— Не хочу… — я закуривала следующую сигарету, сморкалась в бумажную салфетку и продолжала изливать ей свою боль. — Меня чуть не вывернуло наизнанку, когда я узнала. За кого он вообще меня держит? Да я… Да для меня со школы чужие парни были существами бесполыми совершенно! Просто не воспринимала их как потенциальных любовников! Даже потом, когда они уже расходились со своими девушками, я по привычке не могла переключиться!