Снегурочка для (реального) Деда

 
Ая Лунная
 
Снегурочка для (реального) Деда
  
Глава 1. Вера
 
Понедельник течёт так же монотонно, как и всегда. Стук клавиатур, приглушённые голоса коллег, запах кофе из автомата в коридоре. Я пытаюсь сосредоточиться на отчёте, но цифры расплываются перед глазами.
  
И вот – я слышу его шаги.
Сердце делает кувырок где-то в районе диафрагмы. Я не поднимаю головы – не смею, – но всё моё тело напряглось, как струна. Мирон проходит мимо моего стола. Я узнаю его по звуку: уверенная, размеренная походка, лёгкий аромат его одеколона – что-то древесное, дорогое. Пальцы замирают над клавиатурой.
Боковым зрением ловлю его силуэт. Безупречный костюм, тёмно-синий, который так идёт к его волосам. Широкие плечи, выправка человека, привыкшего принимать решения. Я изучила каждую деталь за эти два года. Я знаю, как он поправляет запонки, когда задумывается. Как прищуривается, глядя в монитор. Как трёт переносицу, когда устаёт.
Я знаю о нём всё. И он не знает обо мне ничего.
Для Мирона Сергеевича Зимина я – часть офисного ландшафта. Девушка из бухгалтерии, которая вовремя сдаёт отчёты и не создаёт проблем. Иногда я ловлю его взгляд – вежливый, отстранённый, скользящий мимо. Как смотрят на кулер с водой или на принтер.
Я говорю себе каждое утро: хватит. Ты взрослая женщина, Вера. Тебе двадцать шесть. Влюбляться в начальника – это не просто глупо, это банально до тошноты. Он на четырнадцать лет старше, у него был брак, есть ребёнок, сложная жизнь. А у тебя… у тебя есть стены, выстроенные за годы жизни в детском доме, где слово «семья» было сказкой из книжки. Ты научилась не желать невозможного. Или, черт возьми, уже разучилась? У тебя есть достоинство. Или должно быть. Единственное, что осталось от той, прежней Веры, которую когда-то бросили на пороге приюта.
Но каждый раз, когда он появляется в поле зрения, всё рациональное улетучивается. Остаётся только это сладкое, мучительное трепетание внутри. Я снова подросток, которая не может оторвать взгляд от самого красивого мальчика в школе.
Мирон скрывается в своём кабинете. Я делаю глубокий вдох, пытаюсь унять дрожь в руках. Смешно. Я даже не заговорила с ним, а уже чувствую себя выжатой.
Возвращаюсь к отчёту. Цифры. Акты сверки. Реальность.
– Коллеги! – раздаётся взволнованный голос.
Я вздрагиваю. Из кабинета Мирона вылетает Ирина, его секретарь. Её обычно невозмутимое лицо искажено паникой. Она оглядывает опен-спейс, и в наступившей тишине её голос звучит особенно пронзительно:
– ЧП!
В офисе замирают все. Даже Костя из IT откладывает свой бутерброд. Кто-то тихо ахает. Я чувствую, как холодеет внутри. Что случилось? Проблемы с контрактом? Проверка? Увольнения?
– Актриса для утренника сына Мирона Сергеевича… – Ирина запинается, глотает воздух, – сломала ногу! Не приедет!
Несколько секунд стоит оглушённая тишина. А потом кто-то фыркает. Смех проносится по офису – облегчённый, с нотками раздражения. Подумаешь, актриса! А мы испугались.
Но я не смеюсь.
Потому что дверь кабинета снова открывается, и выходит он.
Мирон останавливается рядом с Ириной, и я вижу то, что, кажется, не видит больше никто: напряжение в его скулах, сжатые губы, крошечную складку между бровей. Он расстроен. По-настоящему.
– Я понимаю, Ирина, – говорит он тихо, но каждое слово чеканное. – Продолжайте искать варианты.
Я знаю, почему это для него важно. Однажды я случайно услышала его разговор по телефону. Он говорил с сыном – мягко, терпеливо, с той интонацией, которую я больше никогда не слышала в его голосе. Он обещал мальчику особенный праздник. Я видела фотографию на его столе: светловолосый ребёнок с серьёзными глазами. Пять лет, кажется.
Мирон – жёсткий руководитель, требовательный, иногда резкий. Но со своим сыном… Со своим сыном он преображается. Однажды я видела его улыбку – настоящую, тёплую, беззащитную, – когда он смотрел на экран телефона, где что-то рисовал мальчик.
Я бы отдала что угодно, чтобы он так улыбнулся мне.
– Я могу! – вырывается из меня.
Я сама не ожидаю этих слов. Ноги подкашиваются, когда я резко встаю, задевая край стола. Коллеги оборачиваются. Марк переводит взгляд на меня – впервые, кажется, по-настоящему видит.
– У меня есть костюм, – продолжаю я, и голос звучит удивительно твёрдо, хотя я дрожу всем телом. – Я занималась в театральной студии в университете. Работала аниматором на выпускном курсе.
Это ложь. Абсолютная, беззастенчивая ложь. Я никогда не выступала на сцене, боюсь публики, как огня. Но какая-то безумная сила толкает меня вперёд. Может, отчаяние. Может, безрассудная надежда.
Мирон смотрит на меня.
Я замираю под его взглядом. Карие глаза – умные, проницательные – скользят по моему лицу, будто пытаются прочитать что-то между строк. Я не дышу. Время растягивается. Сейчас он скажет «спасибо, не надо» или «вы серьёзно?» – и я провалюсь сквозь землю от стыда.
Но вместо этого он медленно кивает.
– Хорошо, – его голос звучит глубже, чем обычно. – Пойдёмте, обсудим детали.
Он разворачивается и направляется к кабинету, не оглядываясь. Ждёт, что я последую.
Боже.
Что я наделала?
Ноги будто налились свинцом. Я заставляю себя двинуться вперёд, чувствуя на спине десятки любопытных взглядов коллег. Проходя мимо Ирины, ловлю её изумлённое выражение лица.
А впереди – открытая дверь его кабинета. Мирон стоит у окна, спиной ко мне, и я впервые за два года нахожусь с ним наедине в закрытом пространстве.
Дверь закрывается за моей спиной с тихим щелчком.
И я понимаю: я только что перешла черту, за которой нет пути назад.
 
Глава 2. Вера
 
Тишина в кабинете густая, звенящая, будто после взрыва. Щелчок закрывающейся двери отрезает меня от привычного мира, где я – Вера из отдела бухгалтерии, и переносит в иное пространство – кабинет Мирона. Личное пространство. Запретную территорию.
Он стоит у окна, спиной ко мне, и его широкая спина в идеально сидящем пиджаке кажется каменной стеной. Я сглатываю, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Что я наделала? Театральная студия? Аниматор? Он сейчас оборачивается, взглянет на меня своими удивительными, карими, как старый, выдержанный коньяк, глазами – и раскусит мгновенно.
Он оборачивается. Не сразу. Сначала в стекле окна я вижу его отражение – серьезное, с легкой усталостью в уголках глаз. А потом он поворачивается, и его взгляд падает на меня. Не скользит, а именно падает, с весом и значением.
– Присаживайся, Вера.
Он использует «ты». В служебной обстановке он всегда строго официальный. Это «ты» звучит как тихий выстрел, от которого ноги становятся ватными. Я почти падаю в кресло напротив его массивного стола из темного дерева.
– Твоя инициатива… – он делает небольшую паузу, подбирая слова, – неожиданна.
Я охвачена волнением во время разговора, но уже не из-за лжи. Мы говорим наедине – это главное.
– Понимаю, это выходит за рамки твоих обязанностей. Поэтому… – он открывает верхний ящик стола и достает оттуда строгий черный кошелек. Мое дыхание перехватывает, когда он извлекает и кладет на стол бархатную карту с серебристым отливом. – Это корпоративная карта. Лимит достаточный. Потрать на костюм, на аксессуары, на что сочтешь нужным. Считай это компенсацией.
Карта лежит между нами, словно обвинение. Она кричит о неравенстве, о пропасти между нами. Он думает, я делаю это ради денег? Или это просто самый простой для него способ решить проблему – откупиться?
  
Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Гордость, которую я считала давно задавленной, поднимает голову.
– Спасибо, – мой голос звучит хрипло. Я выпрямляю спину. – Но это не нужно. У меня есть костюм. Я справлюсь своими силами.