Последний министр. Книга 3 (СИ)

Не получалось.
Пока. 
Потому как полицейские все менее проявляли рвение. 
— Неожиданно, конечно, — наконец, Курлов нарушил тишину. 
— Ты про что? — откликнулся Протопопов.
— Про Алексеева так то. Я не думал, что он так рано начнёт наглеть.
Протопопов почувствовал, что говоря эти слова, Курлов косится на него. Поворачиваться к Павлу Григорьевичу Александр Дмитриевич не стал. 
— Я полагаю, что это твоя ошибка Саша, что ты наехал на послов, — продолжил Курлов. — Без них мы бы ещё выиграли время и смогли бы поработать с развязанными руками. 
— Ну посмотрим, ошибка или нет, — Протопопов не стал спорить. Не к чему. Но ошибкой он свой поступок точно не считал. 
— Посмотрим, — Павел Григорьевич докурил, выбросил папироску. Посмотрел несколько секунд на толпу по ту сторону моста. — Минут двадцать и мои ребята начнут их пропускать. Ты точно уверен, не переусердствуем? 
— Уверен, Паш.
— Ладно, — Курлов поёжился на морозе. — Ты ещё долго здесь будешь стоять? Все трое уже в камере. Фотограф пришёл. Протоколы допроса подготовлены. Все как ты просил.
— Докурю и иду. 
Павел Григорьевич кивнул и кутаясь в пальто, забежал обратно в помещение. 
Протопопов не шелохнулся. 
Может Курлов был и прав, до Алексеева наверняка дошло, как вконец обезумевший министр внутренних дел поступил с господами высокопоставленными послами из Англии и Франции. Тут легко предположить, что как только Палеолог и Бьюкенен окажутся в безопасном месте (подальше от Федьки Каланчи, державшего их на мушке в Петрограде ) они тотчас закатят жуткий политический скандал со всеми вытекающими. 
Это опять же скажется на союзнической конференции, которая начнётся через пару дней тоже здесь в Петрограде. И возможно на пересмотре ряда ключевых моментов во взаимоотношении России и союзников, особенно в сфере финансовой. Кто и какой союзник нашей стране, Протопопов хорошо знал уже по прожитой жизни в своём настоящем теле. И подобная реакция Англии и Франции не будет удивительной от слова совсем.
Неизвестно, как происходило сейчас, но в оригинальной истории прямо в эти часы иностранные участники конференции пребывали в Петроград из замечательного города Мурманска, в эти годы называемого Романов-на-Мурмане. Не исключено, что на подъезде в город Палеолог и Бьюкенен уже нажаловались главе британской делегации лорду Милнеру и главе французской делегации — министру колоний Думергу.
Ну-ну.
Погоняв ещё с минутку мысли в своей голове, Протопопов пришёл лишь к тому выводу, что с подобными непростыми ситуациями он в своей прошлой жизни сталкивался не раз. И хорошо усвоил, что залог любого развития — предшествующий кризис. Одного кризис сажает на жопу, а другого, напротив, заставляет подниматься на ноги. 
Поэтому ничего, выберемся.
Тут главное — отчетливо осознавать, что времени для манёвра остаётся все меньше, а значит действовать придётся быстрее и точечно. Учитывая нюансы, потому как, например, вполне может оказаться, что удержаться на должности министра получится в лучшем случае до завтрашнего вечера. Если его не снимут уже сегодня по требованию иностранных делегаций, то завтра это сделает Алексеев с пометкой о государственной измене. 
Ну ничего, время Протопопов привык использовать рационально и ковыряться пальцем в носу он не станет ни за что. 
Ну а начинать следует с самого простого — требовалось получить понятные обоснования своим действиям при Думском погроме, которые бы этот самый погром объясняли. Насколько это поможет далее — это уже другой вопрос, но постелить себе перину надо.
Как говорил один человек — Для того, чтобы высечь искру разума из барана, его надо высечь.
Вот этим Протопопов и планировал заняться прямо сейчас, заходя обратно в помещение тюрьмы. 
Чуть ли не в дверях Протопопова встретил Голицын, весь мокрый, бледный. 
— Прошу за мной, Николай Дмитриевич, наш выход, — бросил Протопопов, направляясь прямиком к камере. 
— З-зачем? Вам плевать на то, что Алексеев послал Государю императору телеграмму? — изумился Голицын. 
 
— Идёмте, мне нужен такой свидетель как вы, я задам уважаемым арестантам всего один вопрос, а вы засвидетельствуете ответ, чтобы потом им не удалось отказаться от своих слов, — продолжил Протопопов на ходу. — Все это нужно именно потому, что мне далеко не плевать.
Голицын не ответил, он был все ещё бледен и даже напуган, но за Протопоповым пошёл. 
Зашли в камеру, куда накануне завели сразу троих горе-революционеров.
Гучков. 
Чхеидзе.
Керенский.
Все трое сидели за столом с недовольными рожами. А Гучков к тому же держался за проломанную руку. Этому холод шёл только на пользу, потому что оказавшись в тепле, поломанная кость жутко разболелась и причиняла Александру Ивановичу дискомфорт. 
Напротив стола за которым сидели арестанты, стоял фотограф с фотоаппаратом, который был вызван в камеру по распоряжению Протопопова. Надпись на шильдике фотика гласила: «Iосифъ Покорный. Петровка 5. Москва». У стены стояли полицейские, следившие за тем, чтобы высокопоставленным арестантам не вздумалось чудить. 
А чудить Гучков, Керенский и Чхеидзе, похоже, были не прочь. По крайней мере при виде министра внутренних дел тотчас стали возмущаться:
— Заканчивайте этот театр!
— Вы что с Милюковым сделали?!
— И вы Голицын с этим мерзавцем заодно?!
Протопопов не счёл нужным отвечать (хотя Голицын при упоминании своей фамилии меньшевиком Чхеидзе изрядно напрягся) и остановился в центре камеры.
Покосился на полицейских, и кивком, не говоря лишних слов показал им на выход. Протоколы правда забрал.
Полицейские поспешно удалились. Фотограф остался, для него пришлось проговаривать вслух:
— Выйдите, когда в вас будет надобность, я дам знать.
Фотограф, который без того чувствовал себя не в своей тарелке, с радостью удалился. 
Дверь в камеру плотно закрылась, оставляя Протопопова и Голицына один на один с революционерами. 
— Уверены, что это лучшая идея вот так оставаться один на один с этими людьми? — зашепталась князь Голицын на ухо министру. — Может охрану все таки позвать?
— А мы надолго здесь задерживаться не будем. Сами говорите — Алексеев, неприятности, — отмахнулся Протопопов, улыбаясь и одновременно поворачиваясь к троим революционерам и добавляя так, чтобы было слышно всем в камере. — Мы допрос по ускоренной программе проведём. Никто не против, господа?
Все трое выглядели жалко. 
— Мы не будем отвечать на ваши вопросы, — ответил Керенский со своей неизменной холодной гримасой на лице. 
— Да и ответы вам уже не пригодятся, на том свете то, — прошипел Гучков, морщась от боли. 
— Ясно, — Протопопов пожал плечами. — Знаете, вы вот про Милюкова спрашивали, а я, между прочим, Павлу Николаевичу честную сделку предложил — сыграть в игру правда или действие. Павел Николаевич вам многое об этой игре рассказал бы. Он, конечно, игрок так себе, но справился. Но теперь я вижу по вашему настрою, что вы заведомо выбираете действие и мне даже не придётся утруждать себя выдумкой? 
Все трое сверлили Протопопова взглядом.
— Пошёл вон, сумасшедший ублюдок, — прошипел Гучков. 
— Пойду... Собственно вопрос у меня только один, господа, — с лица Протопопова исчезла улыбка. — И вы сейчас мне на него ответите. Николай Дмитриевич, вас призываю стать свидетелем сего.
— Свидетельствую, — откликнулся премьер.
— Кто из вас троих педерастов считает, что имеет право за русский народ решить, что тому угодна парламентария и демократия? 
Говоря эти слова, Протопопов подходил ближе к столу с арестантами революционерами. 
— И кому из вас сук царская семья встала поперёк горло настолько, что вы собрались убить батюшку Государя и растоптать честь русского народа? 
Протопопов положил на стол перед революционерами листы протокола допроса. Рядом положил карандаши. 
— За чей лядский счёт вы собрались русский народ унижать? И кому плохо от того, чтобы наш русский народ жил в достатке?