Красная волчица

Она осветила забор в десяти метрах от ленты. Там погиб Бенни. Комиссар Сюп был прав, говоря, что Бенни Экланду было суждено закончить жизнь воздушным полетом.
Анника стояла с фонариком в руке, прислушиваясь к отдаленному заводскому гулу. Она снова краем глаза увидела в окне — теперь в правом — силуэт мальчишеской головы.
Надо постучаться, раз она все равно здесь.
Во дворе стоял непроглядный мрак, и Аннике пришлось посветить под ноги фонариком, чтобы не споткнуться. Дом походил на автомобиль со свалки. Казалось, он готов вот-вот обрушиться, железная крыша проржавела, краска со стен давно облупилась.
Она выключила фонарь, сунула его в сумку и вошла в узкую дверь подъезда. На лестничной клетке стоял непроглядный мрак.
— Что вы тут делаете?
Она едва не задохнулась от неожиданности и принялась лихорадочно рыться в сумке в поисках фонарика. Говорили справа. Это был ломающийся голос подростка.
— Кто здесь? — с трудом выдавила из себя Анника.
Раздался щелчок, и подъезд залило ярким светом. Анника растерянно зажмурила глаза. Ей показалось, что покрытые коричневым налетом стены падают на нее, что потолок вот-вот ее раздавит… Она схватилась руками за голову и вскрикнула.
— Что с вами? Успокойтесь.
Мальчик был в толстых вязаных носках, долговязый и худой. Он стоял, опершись спиной о дверь с табличкой «Густафссон», и смотрел на Аннику сумрачно и настороженно.
— Господи Иисусе, — сказала Анника, — как ты меня напугал.
— Я не сын Божий, — усмехнулся парень.
— Что? — переспросила Анника. В ушах ее зазвучал хор ангелов: зима тоскует по жаркому лету. — Будьте вы прокляты! — крикнула она им.
— Вы что, ненормальная? — спросил мальчик.
Она собралась с духом и посмотрела ему в глаза.
В них читалось любопытство, смешанное со страхом. Голоса стихли, потолок встал на место, стены перестали трястись.
— Нет, просто у меня иногда кружится голова.
— Что вы здесь высматриваете?
Она вытащила из сумки мятую салфетку и вытерла нос.
— Меня зовут Анника Бенгтзон, я журналистка и приехала сюда, чтобы увидеть место, где погиб мой коллега.
Она протянула мальчику руку, и он, немного поколебавшись, ответил на рукопожатие.
— Вы знали Бенни? — спросил он и высвободил из ее ладони свои узкие пальцы.
Анника покачала головой.
— Нет, но мы писали об одних и тех же вещах, — сказала она. — Вчера я должна была с ним встретиться.
Свет на площадке снова погас.
— Значит, вы не из полиции? — уточнил парень.
— Ты не можешь включить свет, дорогой? — попросила Анника, чувствуя, что впадает в панику.
— Вы и правда не в себе, — уверенно произнес мальчик. — Или просто боитесь темноты?
— Нет, я не в себе, — призналась Анника. — Включи, пожалуйста, свет.
Мальчик щелкнул невидимым выключателем, и лампа мощностью сто пятьдесят ватт осветила подъезд до последнего закоулка.
— Послушай, — сказала Анника, — а не могу ли я воспользоваться вашим туалетом?
Мальчик засомневался:
— Вы же понимаете, что я не могу пускать в дом чужих людей.
Анника не смогла сдержать смех.
— Ладно, — сказала она, — тогда мне придется писать прямо на лестнице.
Мальчик округлил глаза и открыл дверь, не снимая руки с ручки.
— Только не говорите ничего мамаше, — попросил он.
— Честное слово, не скажу, — пообещала Анника.
Ванная была застлана украшенным розовыми солнышками виниловым ковриком, модным в семидесятые годы. Она ополоснула лицо, вымыла руки и пригладила руками волосы.
— Ты знал Бенни? — спросила она, выйдя из туалета.
Парень молча кивнул.
— Кстати, как тебя зовут? — спросила Анника.
Мальчик опустил глаза.
— Линус. — Голос его пробежался — вверх-вниз — по всем пяти буквам имени.
— Линус, — сказала она, — знаешь ли ты в доме кого-нибудь, кто видел, что случилось с Бенни?
Мальчик прищурил глаза и сделал два шага назад.
— Так вы все-таки из полиции, или как?
— Ты оглох, или как? — передразнила Анника. — Я такой же газетный писака, как Бенни. Мы писали об одних и тех же вещах. Полиция утверждает, что кто-то случайно сбил Бенни и скрылся с места происшествия. Я сомневаюсь, правда ли это. Может быть, ты знаешь того, кому доподлинно известно, что произошло той ночью?
  
— Полицейские уже были здесь и спрашивали то же самое.
— И что ты им сказал, Линус?
Голос мальчика сорвался на фальцет, когда он заговорил.
— Что я ничего такого не видел. Что пришел домой, когда обещал. Что ничего не знаю. А теперь уходи!
Он шагнул к ней, подняв руки, словно собирался вытолкнуть ее за дверь. Анника не сдвинулась с места.
— Есть разница между разговором с полицией и раз — говором с прессой, — медленно произнесла Анника.
— Это понятно, — ответил Линус. — Когда говоришь с прессой, на следующий день попадаешь на первую страницу.
— Каждый, кто говорит с нами, имеет право остаться анонимным, если хочет. Никакая власть не может спросить нас, с кем мы говорили, так как это ломает устои. Свобода высказывания. Бенни ничего не говорил тебе об этом?
Мальчик остановился, широко раскрыв глаза. В них читался явный скепсис.
— Если ты что-то видел, Линус, или знаешь того, кто видел, то этот человек может обратиться ко мне и все рассказать — его имя нигде не будет упомянуто.
— И вы поверите в то, что расскажет такой человек?
— Я не знаю, это, разумеется, зависит от того, чтоон может рассказать.
— Но вы же должны будете написать об этом в газете?
— Я напишу только факты, не упоминая о человеке, который их рассказал, если, конечно, он этого не захочет.
Она смотрела на мальчика, чувствуя, что на этот раз интуиция ее не подвела.
— Собственно, домой ты возвращался не тогда, когда был должен вернуться, не так ли, Линус?
Парень переступил с ноги на ногу и сглотнул так сильно, что кадык на худой шее судорожно дернулся вверх и вниз.
— Когда ты должен был вернуться домой?
— Последним автобусом номер один, он приходит в двадцать один тридцать шесть.
— На чем же ты приехал вместо этого?
— Есть еще ночной автобус, пятнадцатый. Он идет до Мефоса. Он возит мужиков в ночную смену на завод… я всегда им езжу, когда задерживаюсь.
— Но тогда тебе приходится идти пешком, не так ли?
— Это недалеко. Мне надо только перейти по мосту через железную дорогу, а потом пройти по Шеппергатан…
Он бросил на Аннику быстрый взгляд, развернулся на пятках и пошел в свою комнату. Анника пошла за ним. Когда она вошла, он уже сидел на кровати, застеленной покрывалом и украшенной вышитыми думками. На столе лежали учебники и стоял старенький компьютер. Комната была чисто убрана, все вещи расставлены и разложены по местам.
— И где же ты был?
Он поджал под себя ноги и сел по-турецки, молча глядя на руки.
— У Алекса есть широкополосный Интернет. Мы играли в Сети в «Теслатрон».
— Где твои родители…
— Мама, — перебил ее мальчик и бросил на нее сердитый взгляд. — Я живу с мамой. — Он снова потупился. — Она работает в ночную смену. Я обещал ей, что не буду поздно ходить по улице. Соседи тоже присматривают за мной. Поэтому мне приходится красться, когда я возвращаюсь домой поздно.
Она смотрела на этого рослого маленького мальчика, и вдруг на какое-то мгновение ее обожгла жуткая тоска по собственным детям. Глаза ее наполнились слезами, и пришлось несколько раз вдохнуть открытым ртом, чтобы они не полились по щекам.
Таким станет и Калле всего через несколько лет, подумала она. Чувствительным, рассудительным и ранимым.
— Значит, ты поехал другим автобусом, ночным? — спросила она дрогнувшим голосом.
— От конечной остановки он отъехал в половине первого. На этом же автобусе ехал и Бенни. Он знает мою мать. В Свартэстадене все друг друга знают, поэтому я спрятался на заднем сиденье.
— Он тебя не видел?
Мальчик посмотрел на Аннику, как на непроходимую тупицу.