Скорость. Дарьяльский дрифт (СИ)
— Ты… — начал я.
Не успел договорить. Сначала мы плавно взмыли в воздух, как на американских горках. Лёня успел схватиться за поручень, я — за руль, хотя толку от этого было ноль.
— Вот… сучьи потроха! — заорал Лёня, и его голос растянулся в странной вибрации, пока машина медленно, почти грациозно, плыла над дорогой.
Капот нырнул вниз. Удар. Дуремар приземлился на все четыре, подпрыгнул, как мячик, и плюхнулся в мелкий кустарник. Двигатель заглох. В салоне повисла тишина, нарушаемая только шипением радиатора.
— Ты… живой? — спросил я, ожидая, пока вокруг машины осядет пыль.
— Живой. Если не считать того, что я сейчас чуть не влетел переносицей в косяк… да, — Лёня потер лоб.
— Тогда вылезай.
Мы выбрались наружу. Дуремар стоял, гордо задрав задницу вверх — передние колёса в кювете, задние едва касались земли.
— Ну что, — Лёня отчаянно пнул колесо, — застряли? Опять придём в хвосте на следующую контрольку?
— Всё будет хорошо, нагоним. Сейчас попробуем поднять домкратом, под колёса камней натаскаем.
Каким-то чудом машина осталась цела — только брюхо село на валуны, крепко зацепив днище камнями.
Я уже полез за домкратом, когда Лёня вдруг замер и указал вдаль:
— Смотри-ка… — прошептал он.
На гребне холма впереди чёрный УАЗ №10 резко затормозил, развернулся и понёсся обратно — прямо к нам.
— Откуда они нас увидели? — удивился я.
Не успели глазом моргнуть, как сзади подкатил ещё один знакомый ГАЗ-69 с номером «17» — те самые Виктор с Саней, которых мы вытаскивали ранее.
— Ну что, орлы, помощь нужна? — высунулся Виктор, его усы шевелились от усмешки.
— Да мы сами… — начал я, но Лёня тут же перебил:
— Да чёрта с два мы сами! Камни под днищем. Мы встряли, — воскликнул мой штурман.
Ребята рассмеялись и вылезли из машины. В тот же момент подъехал Артём с Левой.
— Ну и дела, — Артём осмотрел нашу посадку, — красиво устроились.
Пока они организовывали спасательную операцию — Виктор с тросом, Саня подкладывал камни под колёса, Артём руководил процессом, — Лёня не выдержал:
— Спасибо, ребят. Даже не знаю, как вам отплатить? — спросил он.
— Кодекс ралли Кавказ, — Артём хлопнул его по плечу, — первый пункт: всегда помогать другим экипажам. Второй пункт: будь бдителен, проверяй, что пишут судьи в протокол. Победитель получает бидон араки домашней. Третий: победитель получает бидон араки домашней, — пояснил он.
С грохотом и скрежетом Дуремар наконец съехал с валунов. Виктор отряхнул руки:
— В следующий раз вас из кратера вытащим, — пообещал Лёня.
Чёрный УАЗ и ГАЗ рванули дальше, а мы остались у своей машины, осматривая свежие царапины.
— Заводи Дуремара, — Лёня разложил в салон на коленях карту, — теперь мы знаем про кодекс, и у нас в любом случае есть четвертак.
— Ни хрена, у нас есть бидон араки на финише, а двадцать пять рублей тебе придётся вернуть Джанаеву, — усмехнулся я, — дежься, давай.
УАЗ снова ринулся в гонку. Горная погода, как капризная невеста, могла сменить настроение десять раз за день.
И теперь она диктовала новые условия. Когда мы подъехали к перевалу, увидели стоящие машины участников.
У перевала нас встретил экипаж Десятки. Артём и Лева вышли из своей машины и махнули нам рукой:
— Туман! Лучше переждать! — крикнули они, когда я притормозил рядом с ними и высунулся из окна:
— Официальный запрет есть? — спросил я.
— Нет, но ехать — чистое безумие! — ответил Артём.
Мы отставали на пятнадцать минут от графика и, скорее всего, шли предпоследними. Теперь у меня есть шанс.
Я рассмеялся и хлопнул по рулю:
— Безумие? Меня часто называют сумасшедшим! — воскликнул я.
Мы с Лёней переглянулись. Без слов поняли друг друга, двигатель взревел — Дуремар рванул в молочную пелену.
Глава 26
Туман сгущался с каждой секундой. Видимость упала до нуля. Только стрелка спидометра, подрагивая, напоминала, что мы ещё движемся.
Лёня сидел, вцепившись в стенограмму так, что бумага хрустела под его пальцами.
Его дыхание было частым, прерывистым — будто он бежал, а не сидел на месте.
— Через пятьдесят метров резкий левый поворот, сразу после — сужение. Внешний борт — обрыв, помнишь? — его голос почти дрожал, хотя он пытался говорить ровно.
Я не отвечал. Мои руки сами помнили этот участок. Каждый камень, каждый выступ скалы, каждый коварный изгиб дороги, где грунт внезапно становился рыхлым, как песок.
— Саня, ты вообще что-нибудь видишь? — Лёня резко повернулся ко мне, и я почувствовал, как его колено дёргается в такт сердцу.
— Нет.
— Тогда какого чёрта мы сюда полезли⁈
Машина накренилась — правое колесо провалилось в промоину, и Дуремар на секунду замер, будто задумавшись: «А стоит ли?»
Но я чувствовал дорогу.
Не видел — чувствовал.
Сейчас будет поворот.
Руль влево, сброс газа, лёгкий подхват — и колёса цепляются за грунт, скользят, но держат.
— Ты с ума сошёл! — Лёня вжался в сиденье, когда мы прошли в сантиметрах от края.
Я не сводил глаз с белой пелены перед капотом.
— Сейчас будет резкий подъём, камни под колёсами — скользкие! — Лёня почти прошептал это сдавленным голосом.
Дуремар взревел, взбираясь вверх. Камни выскакивали из-под колёс, с грохотом улетая в пропасть. Лёня зажмурился.
— Мы сейчас перевернёмся…
Но я уже знал это место.
— Спокойно, Лёнь, не перевернёмся.
Мой уверенный голос немного успокаивает его.
Снова работают физика, математика и точный расчёт.
Газ — ровно столько, чтобы не сорваться в пробуксовку.
Руль — чуть левее, чтобы компенсировать занос.
И…
— Мы на вершине, — я сказал это тихо, но Лёня услышал.
Он открыл глаза.
Туман вдруг стал редеть.
Сначала показались контуры скал, потом — кусочек неба.
Мы прошли самый опасный участок вслепую!
Я с напарником улыбались.
А потом…
Мир вокруг будто вырвался из молочной пелены тумана, и вдруг — тень.
Огромная, расплывчатая, но чётко очерченная — фигура всадника, отражённая на облачной дымке, будто призрак, проступивший из самого воздуха. Сердце ёкнуло.
Мозг лихорадочно искал объяснение. Суеверие? Мираж? Галлюцинация?
Я остановился и начал осматривать окрестности. Повернул голову — и увидел его.
На вершине ближайшего склона, чёткий, как вырезанный из камня, всадник. Пастух верхом на лошади.
Я сразу узнал его. Мой спутник. Тот самый — с круглой папахой, сдвинутой набекрень, и длинным кнутом, свободно свисающим с запястья.
Он не двигался, лишь следил за нами — словно ждал, когда мы выедем из тумана.
Солнце било ему в спину, и лучи, преломляясь в кристаллах влажного воздуха, растягивали его силуэт в гигантскую тень — ту самую, что колыхалась на облаках.
Сам он казался не человеком, а духом гор, на мгновение явившимся из легенд. Я хотел было помахать ему рукой и крикнуть.
Но в этот момент лошадь встряхнула гривой, развернулась и неспешно унесла всадника прочь.
Мы с Лёней молчали. Тишина звенела в ушах. Через пару секунд я стал слышать своё дыхание, хриплое, как у загнанного зверя.
А потом ощутил боль в руках.
Пальцы.
Они всё ещё сжимали руль с такой силой, что суставы побелели, будто вросли в руль. Я попытался разжать их — но они не слушались, застыв в мёртвой хватке.
Лёня перевёл взгляд с места, где только что стоял всадник, на меня и на руки на руле.
Потом медленно опустил стенограмму на колени.
Лёня, не говоря ни слова, схватил мою кисть и начал методично разгибать один палец за другим. Суставы медленно поддавались.
— Вот чёрт… — я скривился, но уже чувствовал, как кровь возвращается в онемевшие руки.
— Думаешь, это был чёрт?
Я покачал головой.
— Наоборот.
— Что это было?
— Насколько я понимаю, пастух. Такое явление называется гало, хотя я в этом не уверен.