Игра Ради Любви (ЛП)

Сестра машет рукой.
— Только у тебя может быть парень на расстоянии, который должен был стать перепихоном на одну ночь.
Я смеюсь.
— Правда. Мы странные, но это работает.
— Пока ты не влюбишься... — язвит она, но я не смотрю на нее.
Потому что, кажется, я в него влюблена. Это не было фейерверками или взрывами, но я чувствую, что меня пробрало до самых костей. Я собираюсь признаться в этом сестре, но свет начинает гаснуть.
  
— О, пора, — торопливо бросает она, пихая мне на колени программку. Она вся в маленьких стрелах Купидона. Это заставляет меня улыбнуться.
Я бросаю на нее взволнованный взгляд, прежде чем переключить внимание на сцену. Занавес не поднимается, но включается прожектор, и сбоку на сцену внезапно выходит мужчина.
Раздаются вежливые аплодисменты, плечо сестры касается моего, и она шепчет:
— Директор программы.
Я киваю, открывая программку и щурясь, чтобы разглядеть его имя. Но вместо него вижу имя племянницы с припиской «Официантка № 1» рядом. Она была такой милой, когда своим тоненьким шестилетним голоском рассказывала мне, что играет «человека, который разносит еду».
— Добро пожаловать в Детский театр Сан-Франциско...
Пожилой джентльмен с волосами «соль с перцем», одетый в темно-синий блейзер поверх футболки, стоит и смотрит со сцены.
— Мы так счастливы видеть столько знакомых лиц в зале. Всегда приятно видеть, как дети возвращаются год за годом, чтобы оттачивать свое мастерство здесь, в театре. Но должен быть честным: этот год имеет горьковато-сладкий привкус.
Я смотрю на сестру, потому что не знаю, что происходит такого, отчего может быть «горьковато-сладко», но она внимательно слушает.
— Как вы знаете, это мой последний год.
Сентиментальный гул прокатывается по залу, но директор улыбается и один раз кивает головой в знак благодарности, прежде чем продолжить.
— Вы не знали, но какое-то время я беспокоился, что мы никогда не найдем замену. Поиски были долгими. Почти такими же долгими, как список требований к тому, кого благословят на эту должность. Здесь требуется настоящая любовь к ремеслу и преданность детям, которую не встретишь каждый день.
В груди возникает крошечная боль, потому что я жалею, что не знала об этом. Я бы так разрекламировала это Оливеру. Он был бы идеален. Хотя какой чокнутой я бы выглядела, умоляя его переехать на другой конец страны, потому что я в него влюбилась.
Я даже не знаю, чувствует ли он то же самое... В смысле, я думаю, что да, но это может быть просто надежда.
Голос директора становится громче, будто он подносит микрофон ближе к лицу.
— Но с огромным энтузиазмом я хотел бы представить вам нового директора Детского театра Сан-Франциско и, вполне возможно, одного из моих любимых людей... хотя я знаю его всего около шести недель. Пожалуйста, поприветствуйте на сцене Оливера Адамса.
Я поворачиваюсь к сестре, а затем резко оглядываюсь обратно. Погодите-ка. Что? Все вокруг меня хлопают, но мои руки застыли в воздухе и не двигаются.
— Что с тобой не так? — шепчет сестра, глядя на меня так, будто я свихнулась, но я именно так себя и чувствую.
Как он здесь оказался? О боже.
— Это Оливер... — говорю я ей, но она кивает, словно подтверждая его имя. — Нет, это мой Оливер.
— Погоди, что? — бросает она в ответ, переводя взгляд с меня на сцену и обратно.
Но я улыбаюсь так широко, что не могу усидеть на месте. Я вскакиваю на ноги, к большому неудовольствию людей позади меня, но мне плевать.
Знакомые пронзительно-голубые глаза находят меня почти мгновенно. И теперь я так счастлива, что сестра взяла нам места прямо посередине и всего в четырех рядах от сцены.
Он улыбается той самой мальчишеской улыбкой, пока мы стоим и смотрим друг на друга мгновение, прежде чем он берет микрофон и начинает обращаться к залу.
Мне нужно выбраться отсюда... в вестибюль. Иисусе Христе, я не знаю, что я делаю. Мысли скачут, потому что это Оливер.
Он здесь.
Он остается.
Мои руки опираются на подлокотники, я начинаю спотыкаться о чужие ноги, наступать на пальцы и даже почти сажусь кому-то на колени, теряя равновесие.
— Простите... простите...
Я оглядываюсь через плечо, видя, как он улыбается, обещая отдать все силы и гарантировать, что у детей всегда будет безопасное, инклюзивное пространство для развития талантов. Он говорит о том, с каким энтузиазмом принесет свой опыт с Бродвея сюда, в Сан-Франциско, и я слушаю, но буквально перешагиваю через последнего сидящего человека, чтобы добраться до прохода.
Это ощущается как один из тех безумно романтичных моментов в ромкомах, где оба персонажа знают, что этот момент — начало их «долго и счастливо».
Я убираю волосы с лица, стоя в проходе, поправляю рубашку, пытаясь вспомнить, надела ли я те джинсы, в которых моя задница выглядит хорошо. Он начинает представлять пьесу, пока я делаю медленные шаги назад вверх по лестнице. В основном потому, что хочу подольше видеть его лицо. Но я рада, что смотрю, потому что занавес медленно открывается, и Оливер говорит:
— Это наши современные Ромео и Джульетта. Вот почему, от вестибюля до сцены, мы возвращаемся в День святого Валентина, ведь что может быть романтичнее, чем целый день, посвященный любви. Эта конкретная история о невероятных знакомствах и вторых шансах с небольшим толчком от Купидона. Она выходит за рамки написанной ранее трагедии. Потому что наши Ромео и Джульетта связаны звездами, или, лучше сказать, кометами. Им суждено быть вместе.
Мое сердце бьется как бешеное, а улыбка не сходит с лица, потому что, когда открывается вид на сцену, там знакомая арка из шаров и потолок, похожий на звездную ночь.
Он уходит со сцены, пока крошечный Купидон с луком и стрелами, одетый в золотые шорты из ламе, спускается с потолка. Моя рука взлетает ко рту, чтобы сдержать смех. Мне даже не нужно спрашивать, потому что я уверена: эта пьеса о нас.
Двое подростков выходят с противоположных сторон сцены, глядя друг на друга.
— Привет, — говорит Джульетта.
— Эй, — отвечает её Ромео. — Худший курс в истории, согласна? В смысле, кто устраивает зачет в колледже, где незнакомцы целуются?
— Не самая худшая идея, — выпаливает Джульетта.
То, как девчонка смотрит в зал, заставляет всех смеяться, но затем Купидон натягивает лук и поражает её стрелой, и толпа маленьких ангелочков выбегает, распевая «Hit Me With Your Best Shot» Пэт Бенатар.
Я разворачиваюсь, перепрыгивая через ступеньки, пока не вылетаю прямо через двери в вестибюль. Я задыхаюсь, оглядываясь по сторонам и кружась на месте. Где он? Я знаю, что он придет. Просто знаю.
Я тянусь к заднему карману, но телефон остался внутри. Черт. Краем глаза я вижу кого-то у двери, поэтому направляюсь туда, чтобы попросить послать кого-нибудь за кулисы. Может, мне просто показалось, что он меня видел... или, может, он не может выйти.
Но в тот момент, когда я открываю рот, чтобы заговорить, я слышу, как вдалеке открывается дверь. У меня перехватывает дыхание, потому что Оливер несется ко мне. Его лицо раскраснелось, глаза сияют, словно он бежал сюда спринт. И его улыбка излучает ту же радость, что чувствую я.
Мои ноги быстро несут меня навстречу, сокращая расстояние, прежде чем мы замираем, просто стоя и глядя друг на друга. Это кажется нереальным.
— Не могу поверить, что ты здесь, — выдыхаю я, всё еще в шоке.
— Не можешь поверить в смысле «ты так счастлива»? Или не можешь поверить в смысле «ты уходишь подавать заявление на судебный запрет»?
Я смотрю ему в глаза, мое сердце бьется так быстро.
  
— Счастливая...
Он одними губами произносит «Фух», вытирая лоб, пока я торопливо выпаливаю остальное:
— Почему ты мне не сказал?
— Я хотел, чтобы ты вошла в ритм на работе. Ты говорила, что будет дурдом примерно до этого времени, и я не хотел отвлекать. К тому же я влюбился в девушку, которая безнадежный романтик, поэтому хотел подарить ей фейерверки и взрывы.