Император Пограничья 25 (СИ)

Заметив, что я открыл глаза, Стефан дёрнул уголком рта.
— Неделя, — выговорил он негромко, кивнув на часы. — Княжна дежурила здесь всё это время. Настырная девочка, с характером. Из неё выйдет хорошая правительница.
Я спустил босые ноги на пол. Голова закружилась, каналы в теле ныли тупой болью, как перетруженные мышцы после многодневного марша. Целая неделя без сознания, четверть жизненной энергии, а не половина, как когда я убил Мора и провалялся полгода. Легко отделался, если так можно выразиться, и немалую роль в этом сыграл Фимбулвинтер, принявший часть отката на себя.
  
Стефан подал мне руку, помогая подняться. Ладонь была тёплой и крепкой, и в ней чувствовалась сила, которая не имела отношения к остеомантии. Пожарский заполнял тишину словами, как делал всегда, когда нервничал — что-то про Детройт, про зачистку, про Хранительницу, обещавшая всем участникам высшие государственные награды, про погоду, про больничную еду, которая никуда не годится.
Я молча разглядывал его лицо, линию скул, форму рта и следил за глазами, которые бегали, не задерживаясь на моих, пока собеседник тараторил, заполняя тишину хрипловатой скороговоркой.
— Довольно игр. Я слышал, что ты сказал в той битве.
Стефан окаменел. Лицо его сделалось неподвижным, и в глазах промелькнул испуг, как у зверя, увидевшего, что выход из норы перекрыт.
Я мысленно выложил всё, что знал о Стефане, в ряд, и разрозненные странности вдруг перестали быть разрозненными. Боевые навыки, которым у простого парня взяться неоткуда. Достигнутый ранг Магистра без формального магического образования и объяснимого доступа к Эссенции. Диковинная регенерация, не похожая ни на одну известную школу магии. Реакция на Королевское проклятье во время боя в Детройте. То, как он шарахнулся от секиры Хакона Одноглазого. Шутки про норвежцев. Влага в глазах у костра, когда мы говорили про братьев и ту историю на свадьбе Трувора. Как он отреагировал на мои слова о смысле рун на гарде Фимбулвинтера. А под конец — «конунг» и «Алчущие», два слова, которые вряд ли мог знать случайный человек, кроме тех, кто жил в мою эпоху.
Одного подтверждения хватило бы. Сердце колотилось так, что удивительно, как Стефан не слышал. Если я ошибаюсь, передо мной просто парень из Форт Кристины, который нахватался случайных слов из Эфирнета. Если не ошибаюсь…
— Как звали мою дочь, — не спросил, а потребовал я.
Стефана передёрнуло. Я видел это отчётливо — как дрогнуло лицо, как за долю секунды поверх растерянности натянулось привычное выражение, отрепетированное годами:
— Какую дочь? Ты же сказал, у тебя сын. Я видел его фото.
Играл он убедительно — десятилетия практики.
— Не ври мне, — я выговорил это тихо, глядя ему в глаза, и тишина в палате сгустилась до осязаемой. — Как. Звали. Мою. Дочь?
Стефан опустил голову. Плечи поехали вниз, словно из него вынули стержень, и реальное лицо, проступившее из-под сброшенной маски, принадлежало человеку, у которого больше не осталось сил прятаться.
— Астрид, — выдохнул он еле слышно. — Её звали Астрид…
Колени подогнулись. Впервые за обе жизни у меня подогнулись колени не от удара, не от раны, а от имени, произнесённого чужим голосом. Я стоял босиком на холодном кафеле госпитальной палаты, и то, что услышал, не укладывалось в голове, хотя я уже знал, что не ослышался.
Я перешёл на древний язык варягов, мёртвый уже тысячу лет, и если Стефан ответит, то только потому, что помнит.
— Как звали её любимую куклу?
По щеке Стефана скатилась слеза, оставив мокрый след на коже.
— Сигрид Непобедимая. Её подарил…
— Ты, — перебил я, и голос мой сорвался. — Её подарил ты, Синеус!
Стефан Пожарский сломался — мгновенно, как рушится дамба, когда предательская трещина пересекает её сверху-донизу. Неделю назад он стоял на поле боя и закрывал меня собственным телом, самоуверенный и бесстрашный. Пять минут назад сидел в кресле, натянутый, как тетива, и заполнял тишину пустыми словами. Сейчас передо мной стоял человек, у которого подкосились ноги.
Слёзы текли по его лицу. Руки тряслись. Слова выливались из него судорожно, как исповедь умирающего:
— Мне нет прощения, Хродрик. Я не смог… Они были сильнее. Там, под Псковом, он залез внутрь меня. Извратил, исковеркал всё, что составляло мою суть. Кощей оставил достаточно, чтобы я наблюдал за тем, что делаю. Как убиваю тебя.
Я стоял и слушал, не имея возможности вдохнуть.
Синеус шагнул к изголовью кровати, где в ножнах стоял Фимбулвинтер, потянулся к рукояти, и клинок лёг ему в ладонь без сопротивления. Кровяная привязка меча работала на весь род — чужак не сумел бы даже взять его, и это было ещё одним подтверждением, уже ненужным уже.
Развернув меч рукоятью ко мне, Стефан выговорил:
— Убей меня. Прошу. У меня… у меня не получилось самому. Я пробовал, брат. Много раз. Тело не даёт сдохнуть. Оно затягивает всё, что я себе делаю. Пожалуйста. Ты найдёшь способ. Ты всегда находил. Я заслужил…
Голос оборвался, и Синеус стоял передо мной с протянутым мечом, и я вдруг увидел его целиком, не этого Стефана Пожарского, а того Синеуса, каким он был тысячу лет назад. Сильного и гордого юнца, который шёл за мной в каждый поход, не потому что был обязан, а потому что обожал старшего брата до одури. Доблестного воина, которого Тот-кто-за-Гранью выпотрошил в катакомбах под Псковом, набил мёртвой дрянью и натравил на единственного человека, которого тот любил. И потом оставил жить с этим. Просыпаться каждое утро и помнить, как твои руки вонзают костяной кинжал в спину брата. Годами жить в теле, которое не позволяет себя убить, потому что регенерация сращивает всё, что ты себе делаешь. Двадцать лет в подвале Гильдии, где тебя режут на куски ради экспериментов, и это, возможно, было единственным временем, когда боль снаружи хотя бы заглушала боль внутри.
И тут я понял.
Вот почему Тот-кто-за-Гранью советовал мне убить узника, тогда, в подвале казино, буднично, как советуют выбросить сломанную вещь. Я тогда сделал наоборот, потому что, если враг просит, значит, нужно идти ему наперекор. Вытащил Стефана живым. Решил, что переиграл ублюдка. А ублюдок продумывал стратегию на два хода вперёд. Если бы я послушался и убил узника, не зная, кто он, а потом узнал бы правду, что стоял в одной комнате с младшим братом и мог его спасти, а вместо этого прикончил собственными руками, это разбило бы мне сердце вернее любого проклятия.
И вот почему одно из трёх лиц Хлада было лицом Синеуса. Брат умер Химерой, его сознание попало во власть Того-кто-за-Гранью, и он использовал это. Если бы Стефан когда-нибудь рискнул открыться мне, я увидел бы знакомое лицо, вросшее в торс Абсолюта, и первой мыслью было бы: Синеус до сих пор принадлежит им. Химера, которая притворяется братом. Ловушка, чтобы подобраться ко мне поближе. Именно это я и подумал бы, и именно на это рассчитывал враг.
Многослойная, терпеливая мерзость, рассчитанная на годы вперёд. И единственное, что спасло нас обоих — то, что я не послушался совета убить узника, а Стефан рискнул закрыть меня собой в бою.
Я смотрел на протянутый мне клинок. На лицо плачущего человека. На его глаза, серые, с тёмным ободком по краю — такие же, как у нашей матери. На его руки, которые тряслись так, что Фимбулвинтер подрагивал, и лёд на лезвии тихо позвякивал.
Улыбка расползлась по моей физиономии — широкая, безумная, совершенно неуместная, которая, вероятно, смотрелась пугающе на роже, человека после недельной комы. Мне было плевать.
Я стиснул его в объятиях до хруста в рёбрах.
  
Фимбулвинтер звякнул о пол, выскользнув из разжавшихся пальцев. Брат дёрнулся, как бездомная дворняга, которую ударили, но я держал крепко, прижав его к себе, и он, хоть и набрал вес, оставался жилистым, совсем не как в прошлой жизни, когда мы были молоды и мир принадлежал нам троим. Зато хватка его рук, вцепившихся мне в спину, была та самая, и я узнал её, как узнают родной берег с палубы корабля.