Император Пограничья 25 (СИ)

Ответный удар прилетел из глубины торса — одно из лиц, спрятанных за рёбрами, повернулось, раскрыло рот и выплюнуло направленный импульс некроэнергии в упор. Чистая концентрированная смерть, тот же удар, что свалил Бёрка в предыдущем бою.
Велеславский попытался уклониться, но не успел.
Через Воинскую связь я уловил: нить старика вспыхнула ослепительно-белым и погасла. Иссушённое тело пролетело тридцать метров, рухнуло среди обломков и уже не поднялось. Металл, подчинявшийся ему, замер в воздухе на мгновение, утратил управление и посыпался — часть застыла бесформенными глыбами, часть растеклась лужами жидкого железа. Половина Железной короны рассыпалась. Кокон разгерметизирован. Хлад рванулся наружу через брешь.
  
Я подхватил осиротевший потоки, и контроль над ним рухнул на меня, как мешок с камнями на плечи грузчику, который и без того еле стоит. Весь металл, которым повелевал старик, разом оказался на мне, нагрузка на каналы удвоилась в одно мгновение, капилляры в обоих глазах лопнули, мир окрасился красным, из носа хлынула кровь. Корона дрожала, теряла плотность, грозя рассыпаться в любую секунду.
В этот момент Хлад хлестнул серией ледяных лучей во все стороны, молотя по позициям магов. Один угодил в Герсдорф.
Баронесса выставила огненный щит — кипящий жаром и толстый, как створка сейфа. Луч всё равно проломил его. Удар сбил Клару с ног, и я увидел, как её левая рука, уже обмороженная от запястья до локтя во второй фазе, промёрзла насквозь, побелела, как фарфор, и осыпалась от плеча вниз мелкой ледяной крошкой. Герсдорф грохнулась на спину, перекатилась и продолжила поддерживать огонь лёжа, правой рукой, потому что Феникс Берлина останавливаться не умела. Пламя было жиже прежнего, но оно лизало остатки Короны, не давая расплавленному металлу остыть.
Абсолют стоял на частично искалеченных ногах — горящий, трясущийся, истекающий чёрным дымом из каждой трещины, и кристалл в сердце по-прежнему пульсировал, вполсилы, с перебоями, но пока он оставался цел, Абсолют оставался жив.
Хлад уставился на меня в упор, и в этом взгляде я прочёл узнавание. Ублюдок запомнил Королевское проклятие с прошлого боя, запомнил, как выглядит техника, уничтожившая Мора. Абсолют стянул остатки сил и выстрелил направленный импульс некроэнергии прямо в меня, тот самый удар, что минуту назад прикончил Велеславского.
Я удерживал контроль над Короной, стараясь не выпустить противника из пут, и выставить щит в эту секунду физически не мог. Чтобы переключиться на иное заклинание и закрыться, мне потребовалась бы секунда, которой у меня не имелось.
Пожарский торчал в двенадцати метрах от меня, вгоняя костяные якоря в ноги Хлада. Он засёк импульс за долю секунды до удара, и по его лицу я прочёл безусловный рефлекс, который идёт напрямую от сердца к мышцам, минуя голову.
Стефан рванулся наперерез, и на его левой руке в мгновение ока очутился массивный костяной щит, а всё тело одновременно уплотнилось до каменной плотности — мышцы и кожа побелели, как известняк. Он заслонил меня целиком, развернувшись лицом к Хладу, издав полной ненависти крик.
Некроимпульс врезался в щит. Костяная поверхность вспучилась и почернела, как дерево, в которое влетела молния, центр проломился, остаток импульса прошёл в тело. Броня из кости, наращённая за долю секунды, приняла на себя часть удара, затрещала и разлетелась осколками. Пожарского швырнуло назад, на меня, и мы оба проскользили по льду.
Перекатившись, я поднялся на колено и глянул на Стефана. Тело его превратилось в частично разложившийся костяк. Грудная клетка его была вскрыта, как взломанный сундук — обломки рёбер торчали наружу, мяса между ними не осталось, некроэнергия сожрала плоть до кости, оставив влажно блестящую пустоту, в которой тускло проступал хребет. Глаза закрыты, дыхания не было. Мёртв или умирает.
В голове стремительно пронеслось последнее, что он крикнул. «Смерть Алчущим!». Слово ударило с запозданием, как эхо, отражённое от дальней стены. Алчущие, а не Бездушные — древнее слово, которым тысячу лет назад мы называли тварей из-за Грани, когда эта земля была молода и никто ещё не раздробил её на семьсот княжеств.
И ведь до этого, я вспомнил это сейчас, и волоски на загривке встали дыбом, Стефан крикнул «Конунг», а не «Платонов», «князь» или «командир». Тогда, в грохоте боя, оно утонуло. Теперь всплыло, и отмахнуться от него я не мог. «Конунг» и «Алчущие» в одном бою, из уст человека, которому якобы тридцать с небольшим, из американского захолустья, без образования и военной подготовки.
Кем был этот человек? Ответов не имелось. Времени, впрочем, тоже.
Я поднялся на ноги, глядя на мир, окрашенный алым, из носа и ушей капала тёплая кровь, сила удара вновь повредила только недавно срощенным рёбрам. Железная корона разваливалась без Велеславского, тряслась и теряла плотность с каждой секундой — десять, может быть, пятнадцать секунд до полного распада, и этого должно было хватить.
Все оставшиеся маги бросили последнее на удержание. Герсдорф лежала на спине и поддерживала огонь одной рукой — культя левого плеча дымилась, пламя уже не ревело, а шипело, как угасающая горелка, но оно лизало остатки Короны. Токугава гнала ток через конструкцию, и припадочно оглушительно смеялась. Бхатт выращивал последние лианы из земли, которая уже не желала ничего рожать, и руки его ходили ходуном от истощения. Бёрк на коленях, с залитым кровью лицом, тянул водяные оковы вокруг торсов вопреки всему, что твердило ему собственное тело. Аль-Хаттаб неподвижно стоял у каменных тисков, удерживая заклинание, как стену, и вена на его виске набухла толщиной с палец. Эстлунд и Шуйский давили воздухом сверху, Строганов морозил основания ног, Хольгерссон оплетал лианами всё, до чего дотягивался. Они держали, зная, что через минуту конструкция их раздавит, и всё равно подпирали, потому что за их спинами стоял город с четвертью миллиона живых.
Де Монтескьё, поддерживаемый в воздухе Шуйским, начал действовать. Эфиромант молчал с конца второй фазы, копил остатки резерва, зная, что от него потребуется ещё одно усилие, и сейчас его время пришло. Реми вытянул руки к Хладу, худое нервное лицо его было белым, как бумага, и он подавил магию в одной-единственной точке — в самом ядре Абсолюта, в кристалле Эссенции, в бьющемся сердце. Силы покинули француза и по его лицу читалось, что это последнее, на что он способен. Эфиромант, всю жизнь ненавидевший всех вокруг, отдавал себя за людей, которых едва знал.
Перехватив Фимбулвинтер, я ощутил, как клинок откликнулся коротким гулом, почуяв некроэнергию вокруг.
Рана от Маяка зияла в шве между центральным и правым торсами, расширенная кислотой, молниями, магмой, коррозией и клиньями, то самое место, где правый торс почти оторвался и обнажил общую полость. Очевидный путь. Настолько очевидный, что интуиция орала в голос. Настолько древнее существо не могло не понимать, что этот разрыв манит атакующего, как открытая дверь. В моей первой жизни я дважды брал крепости, которые «случайно» оставляли часть крепостной стены незащищёнными, и оба раза позже выяснял, что в том месте меня ждали ловушки.
Мои глаза нашарили иной путь — ближайшая горловина левого торса, там, где кислота и коррозия проели шею до рёбер. Голов у Абсолюта не имелось, а потом отверстия возле ключиц вели внутрь грудной клетки, а оттуда к общей полости с обратной стороны. Более дрянной путь, зато не так похожий на «приглашение».
Я активировал Стальное эхо, за секунду формируя возле себя безликую человеческую фигуру моего роста и телосложения, с мечом в руке. Одновременно Живая броня затянула моё тело адаптивным сплавом от подошв до макушки, превращая кожу в металл, и я сделался неотличим от собственной копии. Двое одинаковых металлических воинов рванулись к Хладу, петляя и меняясь местами на бегу.
  
Надеюсь, ты хорошо играешь в напёрстки, падаль.
Двойник нырнул в разрыв между торсами, в рану от Маяка.