Император Пограничья 25 (СИ)

Де Монтескьё работал с воздуха. Шуйский нёс его на потоках сжатого воздуха, и пара кружила над Абсолютом на бешеной скорости, не зависая ни на секунду. Молодой аэромант получил приказ ценой своей жизни обеспечивать мобильность эфироманта на протяжении всего боя, фактически таскать и себя, и француза над землёй, не останавливаясь, потому что неподвижный Реми — мёртвый Реми.
  
Француз подавил участок ауры Хлада — не точку, а полосу шириной в три метра, от поверхности торса до раны от Маяка. Эфиромант продавил в некроэнергетическом щите брешь, сквозь которую чужая магия могла добраться до плоти Абсолюта беспрепятственно, и на теле Хлада проступил тусклый серебристый прямоугольник: там, где Реми выжег ауру, воздух словно остекленел. Этот «коридор» держался четыре секунды. Кровь из носа у эфироманта пошла на второй, красная полоса потянулась по подбородку и закапала на ворот. Де Монтескьё стиснул зубы и не дрогнул.
Четыре секунды — целая вечность, если знаешь, что с ними делать.
Бхатт метнул сквозь брешь два заклинания одно за другим, и руки алхимика мелькнули так, будто он разбрасывал семена на пашне. Первое расплескалось по обнажённой мускулатуре внутри раны маслянистой плёнкой, которая тут же впиталась, утягиваясь в глубину, растекаясь по волокнам некроплоти, затекая в каждую щель и каждый просвет между мышечными пластами. Второе повисло в воздухе вокруг раны мерцающим зеленоватым облачком, безобидным на вид, как утренний туман над болотом.
По отдельности оба заклинания были безвредны. Вместе они ждали искры, которая не заставила себя ждать…
Жезл в правой руке Берлинского Феникса, левая направляет поток, и воздух между облачком Бхатта и раной Хлада раскалился в одно мгновение, точечно, ювелирно, как прижигают рану калёным железом. Зеленоватый туман вспыхнул. Пламя лизнуло маслянистую плёнку, впитавшуюся в некроплоть, и та обратилась кислотой, которая пожрала мускулатуру изнутри, из глубины, из капилляров и волокон, разъедая ткань быстрее, чем Хлад успевал осознать, что происходит. Клара не стала ждать.
Пока кислота прогрызала дорогу, баронесса вколотила в распахнувшуюся рану огненный удар такой плотности, что пламя сжалось в белую точку, как жало сварочной дуги. Температура в месте контакта перехлестнула все мыслимые пороги: некроплоть не успевала загореться, она сублимировала, переходя из твёрдого состояния в газ мгновенно, минуя жидкую фазу, и от тела Абсолюта повалил густой чёрный пар, в котором плясали оранжевые искры.
Смотреть на эту вспышку было практически невозможно, и уже через долю секунды край раны горел синим пламенем — знак того, что регенерация заблокирована.
Рана от Маяка увеличилась вдвое, и в ширину, и в глубину. Кислотный гель сожрал рубцовую мускулатуру, которую Хлад наращивал сутки. Удар Фон Герсдорф буквально сублимировал некроплоть, испарив её на глубину нескольких метров. В глубине раны проглядывали рёбра одного из торсов. До общей полости с сердцем и кристаллом ещё далеко, зато направление задано.
Хлад заморозил поражённый участок до температуры, при которой кислота потеряла активность, и тут же ответил. Направленный луч холода ударил в позицию Клары. Баронесса подняла огненный щит, два потока аннигилировали друг друга, ударная волна отбросила пиромантку на три метра. Клара приземлилась на ноги, устояв, и стиснула зубы так, что побелели скулы. Однако луч, прежде чем раствориться в щите, лизнул ей левое предплечье. Кожа от запястья до локтя побелела мгновенно, пальцы перестали слушаться. Баронесса молча прижгла обмороженную руку собственным огнём, чтобы восстановить кровоток. Воздух вокруг её кулака задрожал от жара, а лицо не изменилось ни на йоту, и в этом была вся Клара фон Герсдорф.
Де Монтескьё, израсходовавший бо́льшую часть резерва на подавление ауры, обмяк в руках Шуйского. Кровь заливала ему подбородок из обеих ноздрей, и глаза эфироманта блуждали, не цепляясь ни за что. Молодой аэромант перехватил его крепче и отнёс за обломки стены. Эфиромант оставался в сознании, хотя ему требовалось время, прежде чем он снова сумеет давить чужую ауру.
Всё это происходило одновременно. Пока Токугава била молниями, Хлад уже хлестал ледяными лучами по площадке, и земля вокруг нас покрывалась глянцевой коркой наледи. Аль-Хаттаб поднял каменную стену, прикрывая левый фланг, и луч разнёс её в крошево, осыпав осколками Висконти, который выставил кровяной щит за полсекунды до удара. Строганов попытался перехватить ледяной луч криомантией — сумел отклонить его на полметра, этого хватило, чтобы луч прошёл мимо Бхатта, а не сквозь него. Гуннар с Амарой и Маркосом метались по периферии кольцом стали и ярости, рубя Стриг, которые лезли из руин, как тараканы из щелей. Двое гвардейцев уже были ранены, один из рыцарей Дитриха лежал без сознания, отброшенный ударной волной от ледяного луча, вонзившегося в землю в пяти шагах от него.
Хлад атаковал без устали. Бил постоянно, бил между нашими связками, бил во время них. Ледяные лучи, волны холода, шипы, град осколков замёрзшей некроплоти, которую Абсолют отрывал от собственного тела и швырял, как картечь. Каждый удар мог убить. Каждый удар промахивался или оказывался отведён, потому что мы не стояли на месте, потому что связки наслаивались друг на друга, не давая Хладу сосредоточиться. Его травили, как медведя собаками: со всех сторон, без передышки, не подпуская к горлу ни одной, и каждая достаточно быстра, чтобы укусить и отскочить, а пока медведь разворачивается, следующая уже впивается в бок.
Не давая противнику перейти к контратаке, мы переключились на третью связку под мой крик:
— Корни преисподней! ЖИВЕЕ-ЖИВЕЕ!
Без де Монтескьё точечное снятие ауры стало невозможным, и тактика менялась: теперь нужно было атаковать сквозь ауру, вкладывая столько энергии, чтобы она прорвалась насквозь. Корни преисподней годились для этого идеально.
Хольгерссон и Бхатт ударили первыми. Десятки гигантских лиан толщиной с бревно взорвали мёрзлый грунт и вырвались наружу. Серо-зелёные, покрытые рунными узорами фитомантов, они оплели ноги и торсы Хлада, врастая в трещины некроплоти, в щели между мышечными пластами, в стыки между торсами, где шов из человеческих пальцев расходился от полученных ран.
Пожарский стоял в полусотне метров от Абсолюта с нечитаемой гримасой. Остеомант вскинул руки, и сквозь кору лиан проступили белёсые пластины, будто кость срослась с древесиной. Стефан армировал лианы изнутри: растительная ткань давала гибкость и регенерацию, костная — прочность и устойчивость к жару того, что должно было потечь по этим трубам через несколько секунд.
Моя очередь.
Раскалённая пасть пробила каналы под землёй, вниз, к самой мантии, где всегда есть магма. Магма хлынула в армированные корни, и лианы превратились в трубопроводы, по которым лава текла прямо внутрь тела Абсолюта. Кора начала трескаться, и в трещинах проступило оранжево-белое свечение — лианы пульсировали, светились изнутри и плавили лёд при контакте, а те, что Хлад обрывал, падали на землю горящими обрубками, и из обрыва тут же била струя раскалённого камня.
Баронесса перехватила контроль над огнём внутри магмы. Работая одной рукой, она разогнала температуру от обычных тысячи двухсот градусов до четырёх тысяч, и воздух вокруг столба исказился, задрожал и размазался, превращая всё за ним в мутное дрожащее марево.
Бхатт поддерживал рост корней быстрее, чем Хлад успевал их крошить: каждая срубленная ветвь давала три новых.
Всё это разворачивалось не в тишине учебного полигона. Вокруг нас кипел бой. Жнецы влетели в кольцо защитников, проламывая щиты и раскидывая людей, как тряпичных кукол. Гуннар перехватил одного голыми руками, вцепившись в костяной гребень на загривке, и повалил, вогнав кулак в глазницу с такой силой, что у Жнеца хрустнул череп. Амара насадила второго на копьё и провернула. Третьего Дитрих встретил огненным клинком, и тварь распалась надвое, визжа и дымясь. Хлад одновременно бил ледяными лучами во все стороны, по площадке, по лианам, по людям, и Токугава, уже потратившая на Грозовой лук солидную часть резерва, перехватывала лучи короткими разрядами, отклоняя их в землю. Один она не перехватила, и луч срезал верхушку каменного обломка, за которым прятался раненый рыцарь. Парню повезло: обломок принял удар на себя.