Император Пограничья 25 (СИ)

По площадке прокатился вздох. Кто-то из детройтских солдат выругался сквозь зубы.
— Не блевать на соседа! — гаркнул Федот. — Кому дурно, перегибайтесь через край.
Трон набрал высоту. Детройт уменьшался внизу: стены, руины заводского квартала, чёрная полоса выжженного леса, белёсая кромка замёрзшего Эри. Облака сомкнулись под нами серым одеялом, площадка вошла в слой влажного тумана, и температура рухнула, хотя и так было холодно. Строганов, стоявший у ограждения, окутался лёгким паром криомантической защиты, и лицо его приобрело выражение, с которым граф принимал всё происходящее уже вторые сутки подряд: стоическое отвращение.
  
Я развернул летающую крепость к Чёрному Вигваму и повёл на крейсерской высоте, выше облачной пелены, где воздух был разрежен и ветер хлестал по лицу.
— Артподготовка, — скомандовал я в рацию.
За прошедшие сутки из земли и льда Абсолют вырастил систему стен, коридоров и тупиков вокруг кратера — ледяной лабиринт, рассчитанный не на задержку, а на дробление врагов: штурмовая группа, войдя в него, будет разбита на мелкие звенья, каждое из которых окажется в узком проходе, где не размахнуться, где заклинание упирается в стену, где из-за поворота выскакивают Бздыхи. Вдобавок, вокруг руин примерно семь тысяч Трухляков были расставлены эшелонированно, тремя линиями, каждая плотнее предшествующей. Стриги засели на крышах и в руинах. Жнецы стояли в резерве, ближе к Хладу, готовые ударить по тем, кто прорвётся.
Всё это мне ни капли не нравилось, и именно потому пришлось разработать иной план.
Где-то внизу РСЗО и гаубицы получили координаты и отработали. Залпы я наблюдал глазами Скальда: осколочные кромсали три линии Трухляков, термобарические разносили ледяной лабиринт кусками, зажигательные выкуривали Стриг из руин. Земля вокруг кратера содрогалась от разрывов. Хлад перехватывал часть снарядов волной холода — процентов семьдесят замерзали в полёте и падали мёртвыми ледяными глыбами, не долетев до цели. Оставшиеся тридцать процентов делали свою работу. Лабиринт трещал и рассыпался. Первая линия Трухляков редела.
Бхатт тем временем обходил площадку, раздавая склянки. По два пузырька на каждого: зелёноватая густая жидкость — физическое усиление, мутная красноватая взвесь — ускорение восстановления резерва. Алхимик объяснял коротко, переходя от одного бойца к другому с отработанной сноровкой деревенского аптекаря, выдающего лекарства пациентам, которые завтра могут и не вернуться.
Я опрокинул зелёный пузырёк, и по телу прокатилась волна жара, растворившая тупую боль в рёбрах и наполнившая мышцы упругой лёгкостью. От второго покалывание прошло по каналам, как искра по фитилю. Зелья Бхатта работали заметно сильнее того, что варил Зарецкий во время Гона, и дело было не только в таланте, хотя таланта у Арджуна хватало с избытком. Дело в ингредиентах, в полувековом опыте и в том, что Архимагистр-алхимик — это другой уровень ремесла, с которым молодой парень из пограничного острога попросту не мог тягаться.
Артобстрел продолжался, и площадка подрагивала от ветра на высоте. Люди переминались с ноги на ногу, проверяя оружие, затягивая ремни, пряча руки в перчатки. Напряжение давило, как барометр перед грозой, и я чувствовал сотни натянутых нитей через Воинскую связь.
Василиса стояла между Сигурдом и Евсеем, прижимая к себе жезл обеими руками. Пальцы побелели от хватки. Губы стиснуты, подбородок приподнят, зелёные глаза выдавали то, что гордая осанка пыталась скрыть. Княжна нервничала, и я понимал почему: не так уж давно она наблюдала свет Королевского проклятия и считала, что я умираю.
— Страшно, Василёк? — окликнул я негромко, чтобы слышали только ближайшие. — Ничего страшного. Если погибнем, завтра выходной.
И подмигнул.
Сигурд фыркнул. Пожарский, сидевший на корточках у ограждения, гоготнул. Торвальд, одноглазый норвежец с голосом портовой лебёдки, хохотнул в кулак. Гвардейцы заржали дружно. Василиса закатила глаза.
Пожарский поднялся, отряхнул колени и обернулся ко всем:
— Ошибаешься, князь. Знаешь, что самое обидное? Если мы сдохнем, Хлад поднимет нас Трухляками, и мы будем воевать на другой стороне. То есть работать всё равно придётся, только уже без жалованья.
Хохот прокатился по площадке. Даже каменнолицая баронесса, дёрнула уголком рта.
— Э, я и так работал бесплатно! — Уртадо ткнул пальцем в Стефана. — Мне обещали, что в Арбитрах знатно платят. Если я и после смерти буду пахать задаром, подам жалобу.
— На кого, Маркос? — Диалло даже не повернула головы. — На Хлада? Пиши заявление, я передам.
— Я тут подумал, — Стефан не унимался, и глаза его горели тем шальным весельем, которое бывает у людей, давно решивших, что бояться бессмысленно. — Если Хлад меня заморозит, вы меня не выбрасывайте. Поставьте у входа в штаб, буду вместо вешалки. Всё польза.
— У входа в штаб, ишь ты чего захотел, — я покачал головой. — Поставим рядом с нужником, будь благодарен. Ты главное руку вот так зафиксировать не забудь.
Вытянул ладонь поперёк груди, параллельно земле.
— Мы на неё туалетную бумагу повесим.
Пожарский захохотал громче всех. Смех на высоте четырёх километров, над облаками, перед боем с Абсолютом, звучал дико и правильно одновременно. Так хохотали мои воины перед каждой битвой, которая могла оказаться последней. Юмор перед смертью был не слабостью, а доспехом, и надевал его тот, кто собирался выжить.
Наклонившись к Голицыной, я произнёс тихо, так что слышала только она:
— Не бойся, Василёк. С тобой ничего не случится, я не позволю.
Она посмотрела на меня снизу вверх, и зелёные глаза потеплели. Короткая улыбка, настоящая, без сарказма и без бравады.
Артобстрел закончился. Рация выплюнула подтверждение: снаряды израсходованы по нормативу, результаты наблюдаются. Внизу, за облаками, наземная группа — Алые Витязи Недорубко, бойцы Детройта, горцы Аветисяна, танки и бронетранспортёры — начала движение к руинам казино, зачищая остатки первой линии Трухляков и выбивая Стриг из развалин.
Горный трон завис над кратером. Внутренним зрением я ощутил его: ледяной купол внизу, испещрённый трещинами от артобстрела, и под ним присутствие, от которого каналы в теле сжимались, как сосуды на холоде.
— Пора постучаться к Абсолюту в избушку, — бросил я вслух.
Уртадо с наслаждением щёлкнул выключателем, и четыре динамика, прикрученные к граням Горного трона, взвыли.
Звук обрушился на пространство под облаками, как обвал. Тяжёлый басовый рифф загрохотал над кратером, отражаясь от стен руин и ледяного купола, и солист завопил с небес голосом, который не снился ни одному глашатаю ни одного из воюющих Бастионов:
♪ Ah-ah, ah!
Ah-ah, ah!
We come from the land of the ice and snow
From the midnight sun where the hot springs flow[1]♪
Накануне вечером, когда я объявил, что для динамиков нужна музыка, и желательно такая, от которой у врага лопнет голова, а у своих вырастут крылья, штурмовая группа загалдела, перебирая варианты. Токугава предложила что-то из репертуара придворных барабанщиков Хэйан-кё. Уртадо настаивал на аргентинском панке, Дитрих молча страдал. Пожарский, сидевший в углу с кружкой, дождался, пока все выговорятся, и проиграл мне через магофон одну запись. Просто сунул магофон и сказал: «Послушай. Поверь мне, князь».
Я послушал.
Волосы на загривке встали дыбом на третьей секунде. Это были мои слова. Земля моего народа. Молот богов, который погонит наши корабли к новым землям. Каким-то непостижимым образом островитяне, которых мои предки грабили с завидной регулярностью, умудрились через тысячу лет поймать и запечатать в музыку тот самый кураж, с которым мы шли в бой. А упоминание Вальгаллы завершало картину: если падём сегодня, залы Всеотца непременно распахнутся перед нами.
  
♪ The hammer of the gods
Will drive our ships to new lands
To fight the horde, sing and cry