Император Пограничья 25 (СИ)

Если Абсолют рассчитывал, что для экономии энергии барьер охватит город только по периметру стен, оставив верхнюю полусферу открытой, то он просчитался. Генераторы, форсированные неделю назад по приказу Мари-Луиз, держали полный купол, и Летуны не могли проникнуть внутрь. Хладу, впрочем, было плевать.
Абсолют нагнул три головы к земле, и по выжженной равнине прокатился низкий гул, от которого у часовых заложило уши. Три глотки, лишённые голосовых связок, извлекли вибрацию из самого воздуха, и та вибрация обратилась силой. Колоссальный объём влаги поднялся из земли, воздуха и самого озера Эри, вихрем закрутился вокруг Хлада и устремился вверх, в атмосферу, на высоту нескольких километров, где мгновенно застыл.
  
То, что произошло дальше, четверть миллиона человек запомнили до конца жизни. Зеленоватые и синие волны света переплелись с фиолетовыми прожилками, и безлунный простор вспыхнул, точно кто-то содрал северное сияние с полярного неба и натянул над Детройтом. Ледяные кристаллы в стратосфере преломляли и отражали лунный свет, создавая зрелище чудовищной красоты. Секунду, не больше, горожане внутри стен смотрели на небосклон, поражённые невольным восхищением, а затем вся масса льда обрушилась вниз.
Единый монолит, километры в поперечнике, тысячи тонн застывшей влаги, спрессованной аурой Абсолюта до плотности гранита, рухнул на Детройт сверху. Ни один маготехник и артефактор, проектировавший защитные системы Детройта, не закладывал в них запас прочности против атаки, сопоставимой с магией Грандмагистра. Монолит должен быть продавить купол, как каблук крошит тонкий лёд на луже.
Люди на улицах, у окон своих домов, на крепотсных стенах и у орудий задирали головы, и сердца их пропускали удар, потому что бежать было некуда, и спасения не существовало. Женщина на пороге дома прижала к себе ребёнка и зажмурилась. Солдат на гребне крепостной стены выпустил рукоять пулемёта. Санитар, вышедший покурить на крышу лазарета, замер с незажжённой сигаретой в пальцах.
В этот момент навстречу барьеру и падающему льду метнулся массивный силуэт.
Окаменевший дракон взмыл с площадки возле дома Хранительницы вертикально вверх, и сверхзвуковой хлопок от пятидесятиметрового размаха базальтовых крыльев расколол воздух надвое. Огромное существо буквально выбрасывало всего себя, пытаясь выиграть доли секунды. Снизу зверь казался чёрной крестообразной тенью на фоне зеленовато-синего сияния, стремительной и грозной, а магма, текущая по стыкам каменной шкуры, оставляла за ним оранжевый шлейф, как хвост кометы. На загривке, в углублении между спинными гребнями, вцепившись руками в каменные шипы, сидели двое: князь Платонов, и маршал фон Ланцберг.
Дракон пробил скопление Летунов у поверхности барьера, и крылатые твари прыснули в стороны, точно скворцы от орла. Десяток замешкавшихся оказались расплющены каменными крыльями и полетели вниз, кувыркаясь. Часть Летунов бросилась в погоню, и зубастая стая повисла на хвосте дракона, норовя вцепиться в стыки между базальтовыми пластинами, но зверю сейчас было не до них.
Каменная пасть разомкнулась невообразимо широко, и из горловины хлынул поток магмового дыхания, тягучего и рыжего, окрасившего брюхо ледяного монолита снизу закатным заревом. Поток был широким и мощным, жарким до белизны в ядре, и всё же недостаточным: монолит нависал над городом горой, и драконье пламя на его фоне выглядело свечой, поднесённой к леднику.
Тогда Дитрих вступил в игру. Стиснув зубы от ледяного ветра, бьющего в лицо на скорости под сотню километров в час, маршал Ордена протянул свой дар и вошёл в поток чужого огня, как опытный музыкант вплетает свою партию в играющий оркестр. Пиромант ранга Магистра третьей ступени не мог породить пламя такой мощности самостоятельно, зато имел абсолютную власть над чужим огнём, и именно поэтому фон Ланцберг сидел на загривке дракона, а не стоял на стене с жезлом.
Он поймал поток драконьего дыхания, ощутил его внутреннюю структуру, температурные слои, завихрения, мёртвые зоны, и перекроил каждый. Раздул ядро, уплотнил оболочку, выжал из каждой частицы раскалённого газа и кипящей породы всё тепло, какое те могли отдать. Температурная кривая поползла от оранжевого жара к жёлтому, от жёлтого к белому калению, а потом ещё выше, туда, где раскалённый газ перестаёт быть огнём и, приобретая синеватый оттенок, становится плазмой. Воздух вокруг потока задрожал, и на стенах Детройта люди зажмурились от режущего света.
Ослепительный в своей яркости столб ударил в нижнюю кромку падающего монолита.
На долю секунды мир замер. Зеленовато-синее сияние замерзающей атмосферы, разлитое от горизонта до горизонта, и лазурный клинок пламени, бьющий снизу вверх, встретились. Две стихии столкнулись с такой яростью, что ударная волна горячего воздуха прокатилась по крышам Детройта, сорвав десяток флагов с башен. Небо раскололось пополам: лёд наверху, огонь внизу, а между ними расширяющееся облако перегретого пара. Лёд шипел, испаряясь, трещал, лопался, и грохот стоял такой, словно кто-то ломал хребет мирозданию. Потоки конденсата хлестали по базальтовым крыльям, камень потрескивал от перепада температур, а дракон продолжал лететь вслепую, в молочно-белой мгле, не сворачивая, и огонь из его пасти не гас ни на секунду.
Даже усиленное Дитрихом дыхание не могло расплавить всю массу целиком. Монолит был колоссален, и тепловая энергия, которой хватило бы на то, чтобы обратить в пар целое озеро, здесь успевала проникнуть лишь на два-три метра вглубь. Зато произошло то, на что князь рассчитывал, когда отдавал приказ подниматься: термическое растрескивание.
Когда одна часть тела нагревается быстрее другой, внутри возникает разница в расширении, и если напряжение превышает прочность материала, он лопается. Камни с влагой в порах рвутся от костра. Лёд ведёт себя хуже влажного камня во сто крат: вода при переходе в пар расширяется примерно в тысячу семьсот раз. Внешние слои монолита, прогретые драконьим пламенем, превратились в перегретый пар за доли секунды, и давление газа ударило внутрь, в холодные слои, которым некуда было деваться. Чем крупнее кусок льда, тем страшнее взрыв, потому что внутренние слои не имеют пространства для расширения и разрывают массив изнутри одновременно по всему объёму.
Монолит сдетонировал, как артиллерийский склад, куда угодил зажигательный снаряд. Ударная волна перегретого пара ушла во все стороны, и миллиарды осколков льда, от песчинок до глыб размером с автомобиль, хлынули на Детройт шрапнелью с неба.
Дракон едва успел сложить крылья, и базальтовые плоскости сомкнулись над ездоками, накрыв Прохора и Дитриха каменным щитом. Зверь, перестав парить, рухнул вниз, набирая скорость падения. Осколки ударили в крылья, выбивая куски камня, оставляя трещины и выбоины, и каждый удар отдавался через магическую связь тупой болью в рёбрах Прохора, как если бы били его самого. Крылья устояли, потрескались, покрылись сетью выбоин, но не рассыпались.
А вокруг творился ад. Осколки льда, летевшие со скоростью пушечных ядер, накрыли тысячи Летунов, прижавшихся к поверхности купола. Крылатых тварей перемололо в кашу, и чёрные влажные ошмётки остались кляксами на барьере. Сам он принял удар рассеянной, а не сосредоточенной массы, и каждый отдельный осколок нёс силу в тысячи раз меньшую, чем нёс бы монолит. Рунные контуры по большой части выдержали. Генераторы взвыли от перегрузки, на подземных уровнях что-то заискрило, и техники полезли к рубильникам, отсекая горящий участки от уцелевших.
  
Каскад ледяных глыб пробил барьер в нескольких местах, и в образовавшиеся дыры хлынули осколки льда и уцелевшие Летуны. Глыба размером с грузовик влетела в жилой квартал и снесла крышу трёхэтажного дома. Осколки помельче осыпали улицы, выбивая окна, круша заборы, впиваясь в стены. Одна ледяная игла длиной в полметра пробила насквозь деревянную будку часового на юго-западном участке города, и солдат внутри погиб мгновенно.
Когда последние ледяные осколки отстучали, с улиц и площадей, донёсся звук, которого никто не ждал посреди штурма: крик тысячи глоток, которых секунду назад сковал животный ужас. Горожане выдохнули разом, издав рёв, в котором мешались облегчение, истерика и злая радость тех, кто секунду назад прощались с жизнью. Женщина осела на пороге дома, прижимая к себе рыдающего ребёнка. Солдат на крепостной стене подобрал рукоять пулемёта, и пальцы его тряслись. Кто-то на стене заорал «Держим!», и клич подхватили, покатили по периметру, и на несколько секунд даже вой ревунов утонул в человеческих голосах.