Император Пограничья 25 (СИ)
Когда я вошёл, Бёрк осторожно повернул голову. Мутноватые глаза, полопавшиеся сосуды, и в них упрямство человека, который не собирается подыхать на казённой койке.
— Надеюсь, это стоило того, что со мной сделали, — прохрипел голландец. Голос звучал так, словно по горлу его прошлись наждачкой.
— Все цели выполнены, — я подвинул стул к изголовью и сел. — Глашатаи уничтожены, Кощей и четыре Жнеца мертвы. Мы обескровили врага.
Веки его сомкнулись. Грудь поднялась и опустилась в медленном, болезненном вдохе.
— Тогда стоило, — выдохнул он, и уголок рта дёрнулся в подобии усмешки.
В дверном проёме мелькнул знакомый силуэт: Ишикава шла мимо по коридору, на ходу сверяясь с записями на планшете, и притормозила, заглянув в палату. Невысокая японка в заляпанном халате выглядела так, словно не спала несколько суток, что, вероятнее всего, соответствовало действительности.
— Если вы планируете ещё одну такую операцию, князь, предупредите заранее, — бросила она, и за сухим тоном пряталась шутка, которую я уловил скорее по едва заметному прищуру, чем по интонации. — Я подготовлю больше коек.
— Постараюсь, мадам Ишикава, — с уважительным поклоном кивнул я.
Дальше по коридору туфли целительницы застучали по камню и растворились в гуле. Разлепив веки, Бёрк поглядел на меня с досадой опытного бойца, вынужденного лежать пластом, когда война продолжается, и выговорил одно слово:
— Озеро… — уточнил Корнелиус, верно истолковав мою поднятую бровь, и в хрипе его проступила профессиональная озабоченность, — Эри. Пока я колол лёд… толщину не набирал. А сейчас… — Бёрк прикрыл глаза, собираясь с силами. — Аура работает без перерыва. Лёд прёт. К вечеру по нему пойдут Трухляки… к ночи — колонна Стриг. Часы, князь. Не дни.
Мысленно я развернул карту Детройта.
На северном берегу пролива, соединявшего озёра Эри и Гурон, стоял город, и южная стена Бастиона обращена к воде. Поколения строителей совершенно обоснованно считали это направление безопасным: водная преграда в теории делала южный сектор наименее уязвимым из всех, а потому стена там была тоньше, башенок стояло четыре штуки против двенадцати на остальных участках, и гарнизон составлял от силы десятую часть общего числа защитников. Зачем укреплять то, что защищает озеро? Разумная логика для мирного времени и губительная ошибка при осаде Абсолютом, чья аура замораживала всё вокруг. Окрепнув, лёд пропустит тварей к стене за считаные минуты, потому что ни рвов, ни заграждений, ни минных полей на гладкой замёрзшей поверхности нет и не имелось, а за южной стеной лежит прямой коридор к портальной станции, госпиталю и резиденции Хранительницы. Прорыв южного сектора означал катастрофу.
— Понял, — сказал я. — Разберёмся.
— Славно. Пускай у вас голова болит, — кисло улыбнулся собеседник.
— Выздоравливай, Корнелиус, — бросил я, добавив в голос тепла, и встал на ноги.
— Постараюсь, — голландец опустил веки. — Мадам Ишикава пообещала поставить меня на ноги за пару суток. Учитывая её нрав, спорить я не рискнул.
Болезненная, но живая усмешка скользнула по серому лицу. Шагнув за порог, я убедился через Воинскую связь, что нить Бёрка ровная и тусклая, без мерцания, означавшего опасность.
* * *В коридоре первого этажа, в нескольких метрах от двери в палату тяжелораненых, я наткнулся на Стефана. Привалившись спиной к стене, он сидел на полу и глядел перед собой. На коленях лежали руки ладонями вверх, и пальцы его мелко подрагивали. Все раны давно затянулись: под расстёгнутой камуфляжной курткой проступали розовые пятна свежей кожи, гладкой и блестящей, там, где несколько часов назад зияли сквозные ранения. С пугающей неотвратимостью работала регенерация Пожарского, и от увечий не осталось и следа, кроме бурых пятен засохшей крови на ткани.
Рядом с дверью в палату санитар накрывал тело простынёй. Объяснений не требовалось — Стефан снова делал то, что делал в прошлые ночи: отыскивал тех, кого нельзя было спасти, и сидел рядом, составляя компанию, разговаривая, делая так, чтобы человек не умирал в одиночестве. Я просил людей Мари-Луиз приглядывать за ним и ежедневно получал доклады. Тот, с кем беседовал Пожарский, уже ушёл, и простыня опустилась на неподвижное лицо белым полотнищем.
Подойдя, я опустился на пол рядом с потомком русских князей. Сквозь ткань штанов ощущался суровый холод камня, от стены тянуло сыростью, и в коридоре царил полумрак, потому что светокамни растратили заряд, а местный завхоз сбился с ног, пытаясь уследить за всем на свете.
Спрашивать ни о чем не стал, как и лезть в душу, просто сел рядом, как садятся рядом, когда не знаешь, нужен ли человеку собеседник или чтоб его оставили в покое. Есть вещи, которые понимаешь не через слова, а через совместное молчание на холодном полу. Правда, задница при этом мёрзнет одинаково у обоих, и это тоже своего рода равенство.
Минуты потянулись медленно, по коридору протопал санитар с ведром мыльной воды, покосился на нас и прошёл мимо, а из палаты напротив доносилось невнятное бормотание раненого в забытьи.
— Я их ненавижу… — обронил Стефан тихо.
Прозвучавшая в коридорном полумраке фраза без какого-либо контекста и уточнений повисла в воздухе, но после небольшой паузы я понял, что речь шла о Бездушных. О тварях, из-за которых в палатах этого здания люди умирали от некроэнергии, от ран, нанесённых отравленными когтями, от переохлаждения и от банального голода, потому что город стоял в осаде и ресурсы таяли.
— Я тоже, — вырвалось в ответ.
Повернув голову, Пожарский уставился на меня. Лицо его ничего не выражало — серые глаза, потухшие и одновременно настороженные, изучали меня секунду, другую, третью, и я не отвёл взгляда, потому что не видел причин.
Мой взгляд упал на его ладони. Дрожь в пальцах не унималась, мелкая, почти незаметная со стороны, но я распознавал такое, потому что сам через это проходил после тяжёлых сражений в прошлой жизни, когда тело ещё хранило память о смертоносных ударах, а разум потихоньку уже сознавал, что враг отступил.
— После такого боя это нормально, — сказал я.
Собеседник опустил взгляд на собственные пальцы, и на его лице мелькнуло выражение не стыда и не смущения, а чего-то куда более глубокого и тёмного.
— Это не от боя, — он разжал и снова стиснул кулаки, разглядывая их так, словно они принадлежали кому-то другому. — Рядом со мной снова гибли люди, а я регенерировал, пока они падали. Воздушное копьё пронзило мою грудь насквозь, но я продолжал биться, а рыцарь, который прикрыл меня от Жнеца, лежит сейчас в палате с разодранным плечом, и его рука, может, уже никогда не будет нормально работать. Моё тело… — он запнулся, подбирая слова, — нечестное преимущество. Как играть краплёными картами. Я выигрываю не потому, что лучше, а потому что меня нельзя убить. И каждый, кто дрался рядом без этой страховки… Я перед каждым из них в долгу.
С каждым его словом во мне крепло узнавание. Знакомое, тянущее чувство, которое я носил в себе с прошлой жизни, когда оказалось, что магический дар и защитные заклинания делают меня живучее любого из моих людей. В каждой схватке я выживал, когда рядом падали более слабые, и каждый раз я уходил с поля боя с ранами, которые Железная кровь могла покрыть заплатками, а рядовой солдат с такими же ранениями оставался калекой. Если вообще выживал. И вот сейчас это зеркало в человеческом обличье сидело напротив меня на полу коридора, и повторяло мои же мысли иными словами.
— Командир всегда в долгу перед теми, кто за ним идёт, — выговорил я, не торопясь, взвешивая каждое слово. — И долг этот не гасится, а только копится. С каждым боем, с каждым лицом, которое ты увидел в последний раз. Остаётся нести всё это, потому что больше некому, и однажды груз становится таким тяжёлым, что хочется сбросить, а ты не можешь, потому что это единственное, что отличает тебя от того, кто просто кидает людей в расход.
Чуть склонив голову набок, Стефан слушал, и в глазах его мерцало что-то, похожее на удивление. Оставалось только гадать, как давно кто-то говорил с ним на эту тему и сколько лет он тащил своё бремя в одиночку. По коридору провезли очередную каталку с раненым, и Пожарский проводил её рассеянным взглядом. На ней с забинтованной левой рукой поверх лежал один из рыцарей, ходивших на задание…