Император Пограничья 25 (СИ)

Воинская связь, на контрасте, не требовала ничего и работала на тех, кто признал моё командование по-настоящему: принёс клятву или подчинился приказу на поле боя и поверил в командира не по должности, а по существу. Формального назначения, даже из уст Хранительницы, было недостаточно. Мне требовалось личное принятие, глубинное доверие, и двести пятьдесят тысяч человек, большая часть которых увидела меня впервые четыре дня назад, его пока не испытывали.
  
Я открыл глаза и посмотрел на Мари-Луиз. Хранительница стояла у стола с картой, размечая позиции, атакованные за ночь. Бирюзовые бусины в её волосах покрылись инеем, и даже здесь, в штабе, изо рта шёл пар.
Напрямую объяснить ей механику Воинской связи я не мог и не хотел. «Мне нужно, чтобы ваши бойцы искренне поверили в меня, как в командира» звучало бы в лучшем случае странно, в худшем вызвало бы подозрения. Она могла решить, что я подсиживаю её, пытаясь перетянуть лояльность гарнизона на себя. А раскрывать природу своих способностей перед правительницей чужого Бастиона я не собирался.
— Нам нужно поднять боевой дух, — сказал я, подойдя к ней.
Правительница Детройта вскинули на меня глаза, и тёмные зрачки блеснули на бледном лице.
— Бойцы и мирное население должны понимать, что у нас есть план. Что их лидеры знают, что делают, и что не всё потеряно. Сейчас они четвёртые сутки сидят в страхе, без конкретной информации, а теперь ещё и без связи. Зато слухи множатся, как грибы после дождя, и каждый страшнее предыдущего. Публичное обращение ко всему городу — вот, что нам нужно.
Хранительница помолчала, постукивая пальцем по краю карты.
— Главная площадь отпадает. При минус тридцати собирать людей на открытом воздухе — это приговор.
Я лишь кивнул.
— Маговизоры мертвы, как и всё остальное, — продолжила она. — Зато у нас есть аварийная сеть оповещения, ей уже лет тридцать, если не сорок. Рупоры на столбах и крышах, запитанные от техномагического генератора по тем же проводным линиям, что питают рунные контуры стен. Если подключить к ней микрофон, ваш голос будет греметь с каждого столба в городе. Весь Детройт услышит вас одновременно.
Я кивнул. Даже лучше, чем экран. Людям не нужно моё лицо. Им нужен голос, который поделится с ними своей уверенностью.
— Где пульт управления сетью?
— Диспетчерская гражданской обороны, подвал резиденции Совета, — ответила Мари-Луиз, уже накидывая плащ на плечи. — Идёмте.
Дорога заняла пятнадцать минут, потому что колёса машины буксовали, делая простейшее перемещение по городу целой эпопеей.
Диспетчерская оказалась тесным бетонным помещением с низким потолком, пучками кабелей вдоль стен и допотопным пультом, на котором тускло горели индикаторы зон вещания. Дежурный диспетчер, пожилой мужчина с седыми усами и слуховым амулетом на шее, вскочил при нашем появлении. Мари-Луиз коротко объяснила задачу, и диспетчер, кивая на каждом слове, принялся щёлкать тумблерами, подключая зону за зоной. Массивный микрофон на гибкой ножке, покрытый пылью, занял место передо мной на столе.
— Все двадцать шесть секторов активны, — доложил диспетчер, сверившись с панелью. — Можно начинать.
Мари-Луиз внимательно посмотрела на меня, словно оценивала, а можно ли пускать этого человека говорить напрямую с городом.
— Двести пятьдесят тысяч человек будут слушать, — произнесла она негромко. — Вы готовы?
Я подари ей уверенную улыбку и кивнул диспетчеру. Тот повернул рубильник.
Мари-Луиз заговорила на двух языках, сначала на оттава, потом по-французски. Хранительница представила меня и объяснила мою роль, а затем уступила место.
— Меня зовут Прохор Платонов, — начал я, и голос мой ушёл по кабелям в недра города, вырвался из сотен рупоров на столбах и крышах, прокатился по заснеженным улицам и проник сквозь стены зданий, где сидели, прижавшись друг к другу замерзающие люди. — Князь Угрюмский. Некоторые из вас знают, кто я. Остальные узнают сегодня.
Я помолчал, давая словам осесть.
— Три дня назад на Землю явилась тварь, которую этот мир не видел четыреста лет. Она уничтожила казино за городом, вырубила портальную сеть и теперь сидит посреди руин, наращивая армию мертвецов. Она считает, что Детройт — лёгкая добыча. Запертый город без связи, чьё население превратилось в трясущихся от страха людей.
Я выдержал паузу. Когда заговорил снова, голос упал на полтона.
— Она ошибается!
Я выждал ещё мгновение и продолжил.
— Я прибыл из Содружества Русских Княжеств, из самого сердца Пограничья, где наши дети учатся убивать Бездушных раньше, чем читать. Мой город, Угрюм, выстоял во время последнего Гона, взятый в кольцо тварью, немногим слабее той, что засела за вашими стенами. Целый месяц она пыталась сломать нас. Не сломала.
Я соврал. Кощей был значительно слабее Абсолюта, но сейчас важнее всего был боевой дух, а правда убивает дух вернее любого Бездушного.
— Знаете, почему мы выстояли? Наши стены не были крепче ваших. Они были хуже. И магов у нас было меньше. Причина в другом. Люди внутри решили, что они не сдадутся. Кузнецы ковали, пока не падали у наковальни. Стрелки опустошали магазины и брались за топоры. Женщины выносили раненых под обстрелом. Старики делали патроны. Мальчишки-гонцы носились по стенам, пока над их головами кружились хищные твари.
Я подался вперёд, к микрофону, и заговорил так, чтобы каждое слово било, как молот по наковальне.
— Вы слышите меня? Вот что такое Бастион! Люди, которые решили стоять до конца!
Я позволил голосу набрать силу, перейдя на тот ровный тяжёлый тон, которым когда-то поднимал в атаку тысячи всадников.
— Детройт — город стали и пламени. Вы куёте оружие, которое использует весь мир. Ваши литейные дворы работают при минус тридцати прямо сейчас, потому что ваши мастера встали к станкам. Гарнизон три ночи подряд на одном упорстве отбивал атаки Бездушных, не надеясь на подкрепления. Ваши магические барьеры горят, потому что инженеры не спят четвёртые сутки. И какая-то тварь из-за Грани рассчитывает, что одного лишь мороза хватит, чтобы вас сломать⁈
Я активировал Императорскую волю, вложив в неё не давящий приказ, от которого подгибаются колени, а толчок в спину, второе дыхание, жар в груди, от которого расправляются плечи и сжимаются кулаки. Волна энергии ушла в микрофон вместе с голосом, разлилась по кабелям и хлынула из рупоров над городом, и я отдал ей всё, что мог: решимость и несгибаемую волю человека, который видел битвы страшнее этой и выжил.
— Мне всё равно, где вы находитесь, — продолжил я. — На стенах, на фабриках, в госпитале, в подвале, где вы укрыли своих детей. Если вы стоите на ногах, вы мои бойцы! Если в ваших сердцах горит пламя, вы мои воины! Каждый из вас! Я беру ответственность за этот город на себя. Ни один участок обороны не останется без помощи. За это я отвечаю головой.
Я перевёл дыхание и заговорил снова.
— Подкрепления пробьются к нам. И когда они появятся, знаете, что они увидят? Горы уничтоженных тварей под этими стенами и людей, которые их удержали! Ваши предки построили этот город, а их правнуки не сдадут его ни одной безмозглой твари! Мы спасём Детройт! Потому что все вы будете биться так, что ваши имена услышат в Вальгалле. И я буду биться вместе с вами. Я князь Платонов, и я никуда не ухожу! Вы со мной⁈
Я отступил от микрофона.
Диспетчер повернул рубильник в обратное положение, и рупоры смолкли. Мари-Луиз обернулась ко мне. На её скулах горел румянец, а тёмные глаза блестели.
— Что ж, это было зажигательно, — признала она.
  
Секунды три стояла тишина, а потом откуда-то снаружи, из-за стен ратуши, донёсся ритмичный глухой стук каблуков по камню. Стук нарастал, подхватываемый всё новыми голосами и ногами. Этому салюту не учили ни в одной академии. Он рождался сам, когда людям нечего было сказать, а молчать они не могли. Западный сектор подхватил ритм, за ним восточный, а потом литейные дворы, где рабочие били молотами по наковальням в такт, вплетая металлический лязг в стук каблуков. В госпитале раненые, кто мог, стучали кулаками по койкам.