Император Пограничья 25 (СИ)

Паника пожрала южный сектор за минуты. Люди увидели, как их вчерашние товарищи, соседи и пациенты идут на них с пустыми кратерами глазниц. Один из поднявшихся был сержантом, которого знал весь сектор, и его мёртвые связки выдавливали булькающие звуки, отдалённо напоминавшие имя жены. Она стояла в толпе за баррикадой и смотрела, как её мужа расстреливают в упор.
До этого момента только человек, убитый Бездушным, чью душу выпили при поглощении, поднимался мёртвым. Абсолют переписал правила. Он поднял всех мертвецов, всех, кто лежал в земле или на стеллажах морга, независимо от причины смерти. Старые погребения, свежие трупы, фрагменты тел. Направленный Зов, пробивший защиту Маяка, добрался до каждой мёртвой клетки в радиусе действия, и этого не предвидел никто, потому что раньше такого не случалось. Бездушными становились лишь те, кто потерял свою душу в результате прямого контакта. Абсолют обходился без этой формальности.
  
С восставшими мертвецами бились до рассвета. Брошенные на юго-восточный квартал, рыцари Дитриха зачищали кладбище систематично: выстраивались клином, плазменные лезвия маршала прорезали толпу мертвецов, а за ним шли братья с мечами и секирами, добивая то, что шевелилось. Мои гвардейцы работали на северном участке, где Трухляки из второго кладбища проникли в жилые кварталы. Продвигаясь от дома к дому, Федот и его люди выковыривали мертвецов из подвалов, чуланов и лестничных клеток. Некоторых приходилось буквально выдирать из углов: поднявшиеся фрагменты тел, торсы и руки, забивались в щели и хватали за ноги каждого, кто проходил мимо. В эту ночь рыцари и гвардейцы показали, почему они считались гордостью Угрюма: ни один не дрогнул, ни один не замешкался, даже когда приходилось рубить тело солдата, который полчаса назад шутил с ними в столовой.
Больничный морг зачистили бойцы Бьёрна Хольгерссона. Норвежский ярл действовал жёстко и без колебаний, хотя я ощущал через связь, как его передёргивало от необходимости рубить тела, которые он сам помогал нести на носилках прошлым вечером.
Рассвет застал нас всех в штабе. Потери за ночь составили шестьдесят три погибших, из них сорок семь гражданских. Больше сотни раненых. Количество уничтоженных восставших мертвецов перевалило за восемь сотен, и значительная часть из них оказались древними захоронениями столетней давности.
Я собрал командиров секторов и объявил протокол, который вступал в силу немедленно. Каждый павший, не важно солдат, гражданский или ополченец, сжигается в течение пятнадцати минут после смерти без исключений, длительных церемоний и прощаний. Тело выносится на ближайшую площадку сожжения, обкладывается горючей смесью и поджигается. Если позволяет боевая обстановка, пепел собирается для передачи родственникам.
Генерал Дэвис кивнул мрачно. Мари-Луиз, стоявшая у стены с тёмными кругами под глазами, провела ладонью по лицу и повернулась к своим офицерам, чтобы продублировать приказ на французском.
Именно этот протокол, а не ночные атаки, голоса и мертвецы, ударит по моральному духу сильнее всего, и я это понимал. Человек может вынести бой, голод и холод. Когда человек не может попрощаться с другом, с которым утром пил кофе, а должен волочь его тело на костёр и стоять рядом, пока оно горит, это ломает надёжнее любой длительной осады. Я знал это и всё равно отдал приказ, потому что альтернативой были новые Трухляки в больничных рубашках
* * *
Стефан Пожарский вернулся с зачистки северного квартала, когда утреннее солнце уже поднялось над стенами и осветило город тусклым зимним светом, бессильным против колючего мороза, пробирающего до самых трусов. На куртке, выданной из армейского запаса Детройта, застыли бурые разводы, а на обветренных растрескавшихся руках чужая кровь смешалась с его собственной, уже затянувшейся розовой плёнкой.
Лазарет Мадам Ишикавы располагался в помещениях бывшего складского комплекса, переоборудованного под приёмное отделение для сортировки раненых после прибытия медиков из Сан-Франциско. Стефан не собирался заходить, направляясь в резиденцию за едой, чтобы позже сесть у крепостной стены и просидеть так до следующего вызова. Ноги сами свернули к дверям, может быть потому, что стон, донёсшийся из распахнутого окна второго этажа, напомнил звук, который он слышал, отражавшимся от стен подземных тоннелей. Когда-то так кричал он сам.
Внутри было ещё гаже, чем снаружи.
Коридоры первого этажа превратились в перевалочный пункт для тех, кто не поместился наверху. На каталках, матрасах и голом полу лежали вперемешку солдаты и гражданские, прислонившись к стенам. Женщина с перебинтованной головой баюкала на коленях заснувшего от усталости ребёнка лет четырёх, а рядом с ней пожилой мужчина в форме ополченца сидел на перевёрнутом ведре, прижимая к животу скомканное полотенце, пропитавшееся чем-то тёмным. Стефан прошёл мимо, стараясь не смотреть.
Горечь поднялась изнутри, знакомая и удушающая. Его регенерация была проклятием, а не даром. Двадцать с лишним лет на столе Маршана, где его резали, жгли, замораживали и травили, доказали одно: убить Стефана Пожарского практически невозможно.
Этим людям хватило бы крохи того, что он перенёс. Одной десятой его способности, чтобы затянуть рану, срастить ребро, остановить кровь. Вместо этого дар сидел внутри него, бесполезный для всех, кроме самого Стефана, и отравлял его существование изнутри бессмысленным бессмертием.
Парня он увидел в конце коридора.
Солдат лет двадцати, может чуть больше, с худым смуглым лицом, короткой стрижкой и лёгкой щетиной на подбородке. Левый бок закрыт повязкой, пропитанной насквозь. Стрига порвала: Стефан узнавал характерные рваные следы хитиновых когтей по форме раны, даже не видя её под бинтами. Медиков рядом не оказалось, наверняка находились на операционном этаже, где лежали те, кого ещё можно было спасти. Этот парень, на каталку которого наклеили чёрную метку, в очередь не попал.
Глаза у солдата оставались открытыми, стеклянными и неподвижными, устремлёнными в бетонный потолок. Его потряхивало мелкой дрожью, а ладони, сжимавшие края каталки, побелели в суставах.
Стефан остановился. Посмотрел на парня, и мышцы лица свело болезненной гримасой, которую он тут же подавил, стиснув челюсть. Потом сел на пол рядом с каталкой, прислонившись спиной к стене, достал из подсумка флягу с виски, захваченную из офицерского буфета ещё позавчера, и молча протянул.
Парень повернул голову. Несколько секунд разглядывал Стефана, словно не понимая, кого именно видит перед собой. Потом взял флягу. Руки ходили ходуном, и половина виски пролилась на грудь, смешавшись с кровью на повязке. Стефан придержал флягу снизу, пока тот пил.
— Как зовут? — спросил Стефан.
— Люк, — голос был тихий, с хрипотцой. — Люк Дюмон.
— Откуда?
— Третья рота. Южный сектор.
Стефан кивнул. Спросил, давно ли в гарнизоне. Люк ответил: два года, попал по распределению. Хотел уехать в Новый Амстердам, устроиться на флот, повидать океан, да не набрал денег на портальный прыжок, и пришлось остаться. Стефан слушал, подавая короткие вопросы через паузы, не торопя, не направляя.
— А семья? — спросил он.
— Мать, — Люк сглотнул, на горле дёрнулся кадык. — В другом районе живёт. Не знает, что со мной. Связи толком нет.
— Жена?
— Девушка. Была. Уехала через портал в первый же день. Не знаю, добралась ли. Надеюсь, добралась.
Он помолчал и добавил тише:
— Я боялся Стриг. Все их боятся, когда первый раз видят. А потом оказалось, что бояться надо было тишины. Когда армия стоит на стенах и ждёт, ничего не делая, ты лежишь в казарме и слушаешь, как тихо. И думаешь: когда? Ну когда они пойдут⁈
  
Пожарский сидел рядом и молчал. Не утешал, не говорил, что всё будет хорошо, потому что оба знали, чем закончится эта ночь для человека с такой раной. Просто находился рядом, проявляя выдержку человека, который за свою бесконечную жизнь видел столько смертей, что научился сидеть рядом с умирающим, не отводя глаз, и делал это не от равнодушия, а из уважения к тому, кто уходит.