Рожденные на улице Мопра

…Вышло, что он спугнул Гулию. Она не приходила несколько дней. Все эти дни Алексей не мог плодотворно, прилежно работать. Что-то не ладилось, не склеивалось, не рубилось. Валилось из рук…
А когда он, уже не она, а он выследил ее на склоне горы, то тут же и закричал:
— Гулия! Идите сюда! Там можно упасть! Прошу вас: спуститесь!
Гулия не спустилась на берег. Алексей успел заметить стыдливый, разоблаченный взгляд девушки и ее порывистый козий скачок. Гулия растворилась на склоне и опять не показывалась несколько дней. Опять все эти дни Алексей не мог работать запоем, безоглядно. Он слегка поругивал себя: чего так вдруг обрушился на девчонку… Иди, мол, сюда… Скромнее надо…
Потом он увидел ее на скале. Она сидела под солнцем, не таилась, наблюдала за ним, или просто смотрела вдаль, в море.
— Гулия, я переживаю за вас. Спуститесь! — выкрикнул Алексей.
Наконец она сошла к нему на берег.
Она долго стояла возле камня, смотрела на выбитые на нем слова. Фраза еще не была закончена, но смысл был очевиден. Гулия бережно, словно живое нежное существо, погладила камень. Ничего не спросила.
Из нее трудно было вытянуть слово. Алексей пробовал ее разговорить, но бросил. Оказалось, что слов между ними и не нужно. Они без слов ладили и общались друг с другом. Слова, казалось, могли навредить здешнему миру.
Гулия устроилась у самого моря, на валуне, чтобы не мешать работе Алексея. Но он ничего не мог делать в ее присутствии. Он развел костер. Смотрел сквозь поднимающийся дым на Гулию. Иногда ловил ее взгляд. Тогда они безголосо говорили. Порой говорили вспыльчиво, заполошно, ревниво узнавали о чем-то друг от друга, но все заканчивалось мирно и бессловесно… Чайка кричала над берегом. Мягко бились о берег волны. Тень большого облака проплыла по морю.
— Становится прохладно, — сказал Алексей.
— Солнце заходит, — отозвалась Гулия.
Алексей подогрел на костре чайник, принес кружку с чаем для Гулии:
— Вот чай.
— Спасибо. — Она взяла кружку, слегка кивнула с благодарностью. Сделала глоток. — Без сахара.
— Сахар кончился.
— Можно я принесу завтра сахар?
— Принеси.
На другой день она пришла к Алексею на берег, протянула небольшой кирпичик:
— Пачка сахару.
— Спасибо.
— Можно я здесь посижу?
— Посиди. Мне хорошо, когда ты здесь.
«Почему?» Последний вопрос «Почему?» она не произнесла вслух. Ответ Алексея услышала тоже беззвучный.
Теперь Гулия приходила каждый день. Она садилась у моря, на свой валун, смотрела на море и на Алексея, как он трудится. А он уже окончательно не мог работать в ее присутствии. Он едва закончил на камне свою первую Истину. Он даже нечаянно, промахнувшись по кернеру, ударил себе молотком по пальцу. Вскоре под ногтем большого пальца на левой руке появилась синь. Он все чаще сидел у костра и смотрел на свою гостью с застывшей улыбкой.
Как-то раз Гулия появилась на берегу под вечер. Диск солнца уже окунулся в море. Багряные лучи струились по глади воды чешуйчатым золотом. Луна, золотисто-бледная, прозрачная, как призрак, поднималась над морем.
— Сегодня полнолуние, — сказала Гулия. Возможно, этим она объяснила свое позднее появление.
— Да, — ответил Алексей. — Вечер тихий, ясный. Но море еще очень холодное. Садитесь сюда. У костра теплее, — сказал Алексей, указывая на место рядом с собой на одеяле.
Гулия села с ним рядом.
Она сидела, поджав ноги, обняв руками колени. Алексей сидел рядом, тыкал прутиком в догорающий костер, шевелил угли. Быстро темнело. Лишь утонуло солнце — с гор на море надвинулась глухая тень. Луна, разалевшись золотом, быстро ползла в небо, меняла окрас — завораживала люминесцентной синью.
Сумерки накрыли берег. Гулия, видимо, ждала сумерек. Она заговорила с Алексеем так, как никогда еще не говорила:
— На песке было написано: страсть — есть сила и жертва. Почему?
Алексей эту Истину и сам еще до конца не раскусил. То, что страсть — это сила, высшая, может быть, сила для человечества, было понятно, но вторая часть сентенции «страсть — есть жертва» была не совсем точна, в ней был заключен смысл утраты, это казалось слишком путано и слишком прямолинейно, а где же победа?
 
— Мне не объяснить вам, Гулия, — ответил Алексей.
— Почему?
— Надо самой пройти через это… Не все выражается словами. Бог наделил людей и чувствами.
Гулия склонила голову.
Заря тускло размазалась по краю моря. Сизые слоистые облака над горизонтом склеились, не пускали больше на воду закатного света. Зато на акваторию легла, нежно колеблясь, лунная дорожка, серебристая, как голос Гулии… Незаметные на глади волны лишь у берега чуть шептались, натыкаясь на валуны и скалы. Стало кругом тихо и трепетно.
— Я знаю, что такое страсть, — сказала Гулия. — Страсть — это любовь. В этом вся истина.
Ревность и жалость обожгли сердце Алексея: эта девочка уже знает, что такое любовь? Казалось, в этот миг они оба замерли, их сердца остановились; волны перестали перешептываться и затаились.
В небе светила луна. Уже ярко. Насыщенная. Вдруг она погасла. Тяжелое облако забралось на нее своей тушей. Красные клопы догорающего огня ходили по изгоревшим сучьям в костре. Мир померк, покрывшись, как одеялом, густой тенью.
— Я хочу, чтоб вы меня любили, — прошептала Гулия. — Я хочу, чтоб вы это делали сейчас. Я знаю, что такое любовь… Я люблю вас.
Алексей сидел околдованный и окаменелый. Он не смел пошевелиться, обнять Гулию. А когда все же нашел в себе силы осторожно приобнять ее, то почувствовал, что она вся дрожит. Она пылала и трепетала на волнах страсти. Стремглав Гулия обхватила его за шею и горячими алчными губами впилась ему в губы. Целовалась она умело, искушенно, хотя сама девичья страсть все же казалась зеленой, неоперившейся…
— Я люблю вас. Страсть — не есть жертва. Страсть — есть только любовь, — задыхаясь, шептала она и жалила лицо и шею Алексея поцелуями.
Он видел, как в темноте сияют сумасбродным слезным блеском ее глаза. А когда в небе вновь вспыхнула луна, столкнув с себя тушу облака, Алексей увидел ее открытое лицо, светлые родинки, трещинки на губах, даже черный пушок над розово-молочными разгоряченными и блестевшими от поцелуев губами.
— Я, — пролепетал он, — старше тебя, Гулия. Ты очень молода. Пройдет время и ты, Гулия…
Она порывисто вскочила. Черная тень опалила береговые камни и гальку — Гулия газелью кинулась на тропу в горы.
— Постой! Я провожу! — крикнул он.
Но он не догнал ее, не поймал, он и не хотел ее ловить.
В эту ночь Алексей, оставшись на берегу, почти не спал. Он казнил себя за непонимание и холодность, за трусость и предательство; он изводил себя худыми словами. Эта девушка обожгла его светлой чистой нежностью, сокровенным признанием, а он, сухарь, старый пень, которому едва за сорок, отверг, предал, надругался над ней, самой красивой, самой трепетной девушкой в мире. Потом Алексей кого-то молил, что все так вышло. Любовь — есть истина! Страсть — все же жертва… А сердце уже изнывало от желания новой встречи с Гулией и близкого жуткого счастья.
Гулия появилась на берегу через день. Так же близился вечер. Алексей сидел у костра, глядел на заходящее солнце. Он, конечно, каждую минуту ждал Гулию, ловил любой шорох со стороны горной тропки.
— Ты обиделась на меня? — спросил он.
— Нет.
— Ты уже любила кого-то?
— Нет.
— Ты не будешь ни о чем жалеть?
— Нет.
Они опять сидели у костра. Возможно, ждали, когда солнце утонет в море, и тень с гор накроет их счастьем любви и жертвой страсти… Алексей обнял Гулию. Она прижалась к нему. Но сегодня в ней не было прежнего огня. Страсть и волнение не разгорались: то ли она была сегодня другой, то ли над морем не зажглась пока соблазнительным светом полная луна.
Алексей огладил свои усы и бороду и потянулся, чтобы поцеловать Гулию. Тут грянул выстрел. Выстрел грянул так неожиданно, так оглушительно, так близко, что Алексей съежился и притиснул к себе Гулию.