Дорогой сварливый босс (ЛП)

Ни одна из мыслей, проносящихся в моей голове, не убедила бы Элизу, что я мужчина, с которым она могла бы еще раз рискнуть, хотя я и был. В одном я был уверен на сто процентов: я всегда выберу Элизу.
И пришло ее время говорить, а мое — слушать.
Ей было что сказать.
Я наклонился вперед, сокращая расстояние, которое она установила между нами, на несколько дюймов.
Она прерывисто вздохнула.
— Но мне нужно объяснение от тебя, Уэстон. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, как тебе удалось оттолкнуть меня в сторону. Что ты чувствовал, когда приказал Ренате не пускать меня в твой офис через две минуты после того, как я была в нем? О чем ты думал, когда летел в Калифорнию, не сказав мне? Ты знал, что бросаешь меня, когда прокрался в мою постель посреди ночи и трахнул меня? Я хочу, чтобы ты объяснил мне это, потому что я не понимаю, как ты смог все это провернуть.
Гневный румянец на ее щеках был виден в слабом вечернем свете. Он так сильно кольнул меня в грудь, что я наклонился вперед, упершись ладонями в стол.
Она предоставила мне слово для объяснений, но я не знал, с чего начать. Как я мог объяснить причины того, как причинил ей боль? Никто не отрицал, что я совершал эти поступки, и не было никакого смысла приукрашивания их.
— Я никогда не хотел оставлять тебя, Элиза. Ни когда я пришел к тебе той ночью, ни когда-либо еще.
Между ее бровями образовалась морщинка.
— Но ты это сделал.
Я хотел поспорить с ней по этому поводу, но она была права. Намеренно или нет, я ушел от нее.
— Я сделал. Я отстранился от тебя. Это не было тем, что я решал делать, но это не меняет того факта, что я это сделал. До тебя я никогда никого не ставил выше Andes, да и не хотел.
Дрожь пробежала по ее телу.
— Поверь мне, я знаю.
— Я знаю, что ты знаешь, детка. Меня убивает, что ты знаешь, — я потер место между бровями, собираясь с мыслями. — В тот день, когда ты принесла мне обед, в ту секунду, когда я увидел тебя, все, чего я хотел, — это влюбиться в тебя. Я держался стойко, соблюдая дистанцию, но для меня невозможно думать о чем-то другом, когда ты передо мной.
— И все же ты отослал меня.
— Я держался изо всех сил, Элиза. Моя кампания рушилась вокруг меня, и когда ты вошла в мой офис, мне было насрать на все, кроме тебя. В то время для меня это было невозможно. Мне было насрать. Вот почему я попросил Ренату не пускать посетителей. Не потому, что я не хотел тебя видеть. Это было потому, что видеть тебя было всем, чего я хотел.
Она со стуком поставила бутылку на стол.
— Тогда ты должен был это сказать. Ты должен был сказать мне, что ты чувствуешь. Если бы ты сказал: «Элиза, я так сильно люблю тебя, что ты сводишь меня с ума, когда ты рядом, поэтому мне нужно держаться от тебя подальше, пока я справляюсь с этим кризисом», я бы набралась терпения. Если бы ты сказал что-нибудь, я бы поддержала тебя. Это то, что нужно делать в отношениях. Но не точно так, как ты сделал. Ты выпал из моего мира без единого предупреждения. Ты улетел в Калифорнию с ней…
— Она для меня никто. Я не знаю, как тебе это объяснить, — я запустил пальцы в волосы, подавляя разочарование в своих венах.
— Что ты почувствовал, когда узнал, что я уехала из города? Ты задавался вопросом, ушла ли я к Патрику, хотя я снова и снова говорила тебе, что мои чувства к нему давно прошли?
Моя рука тяжело опустилась. Ее глаза, наконец, встретились с моими, сияющие, но твердые. Вызов был кристально ясен. Она меня поймала.
— Я чувствовал, что меня разрывают на части. Никто не сказал мне, где ты. Я до сих пор не знаю.
У меня вертелся на кончике языка вопрос, не ушла ли она к нему, но я сдержал порыв. Она не ушла к нему. Я знал это. Но когда дело доходит до Элизы, логика и рассудок вылетают в окно.
— Тогда ты, возможно, имеешь представление о том, что я чувствовала, когда постучала в твою дверь для того, чтобы Майлз сообщил, что ты уехал из штата, не сказав мне ни слова. Он пожалел меня, Уэстон. Твой брат пожалел меня из-за того, как плохо ты со мной обращался.
  
Еще один удар. Я заслужил каждый. До того, как я вышел на эту крышу, я знал, что по-королевски облажался, но вид моей прекрасной девушки в таком состоянии, несчастной в своем праведном гневе, показал мне, что все гораздо хуже, чем я позволял себе признать.
— Мне жаль.
— Слишком поздно.
— Я люблю тебя, Элиза. Я облажался. Я знаю это. Я пытался подстроить тебя под Andes, но я должен был подстроить Andes под тебя.
Ее голова дернулась назад, и я мог бы сказать, что она удивилась моей прямолинейности.
— Это именно то, что ты сделал. Твоя компания — любовь всей твоей жизни. Я никогда не смогла бы конкурировать с этим, и мне не следовало этого делать.
— Это однозначно неправда. Ты любовь всей моей жизни.
Она отвернулась, покачав головой, показывая, что не верит мне. Я ничего не сделал, чтобы заставить ее поверить мне, так что это имело смысл.
— Когда мне было одиннадцать, моему отцу наскучила жизнь бездельников, поэтому он купил компанию по снабжению кемпингов в Денвере. Это был небольшой бизнес, не в масштабах Andes, но там работало несколько сотен человек. В течение года, — я щелкнул пальцами, — моему отцу наскучило быть главным и нести ответственность. Он разнес компанию на части и, по сути, продал ее на металлолом. Все эти люди потеряли работу, а приличный бизнес исчез почти в одночасье. Я наблюдал за всем этим в детстве и пообещал себе, что исправлюсь. Я хотел построил что-нибудь здесь и никогда не быть похожим на своего отца.
Ее губы сжались в жесткую линию. Когда она, наконец, снова посмотрела на меня, ее темные глаза были каменными.
— Я больше не хочу слышать об Andes.
— Элиза…
— Должна ли я рассказать тебе обо всех случаях, когда моя мать подводила меня? Должна ли я упомянуть о моем покойном отце? О моем страхе быть брошенной? Твоя история о твоем отце объясняет твою одержимость своей компанией, но моя объясняет, почему я никогда не смогу позволить, чтобы меня выбрали второй.
— Тебя больше никогда не выберут второй, — я потянулся к ее рукам, но она отдернула их, прижимая к груди, защищаясь.
От меня.
— Я люблю тебя, Элиза. Я люблю тебя больше, чем Andes. Я скучал по тебе, как по ампутированной конечности. Без тебя все это не имеет смысла.
— У нас уже был этот разговор, Уэстон. Ты дал мне обещания после гала-концерта, которые так легко нарушил. Почему я должна верить, что что-то изменилось?
Я почувствовал это. Эфемерная власть, которую я имел над ней, ускользала. Все надежды, которые я возлагал на этот единственный разговор, развеялись в насмешливые клочья. Но я был глуп, думая, что разговор исправит недели пренебрежения и невыполненные обещания.
— Потому что я потерял тебя, — с трудом поднявшись на ноги, я попятился от стола, понятия не имея, куда иду. Если бы я посидел спокойно еще секунду, я бы взорвался. — Я потерял тебя, и я не могу дышать. Я знаю, что последую за тобой на край света. Для меня больше никого нет.
Ее единственной реакцией было уставиться на меня, медленно моргая и отковыривая последние обрывки этикетки на своей полной пивной бутылке. Она вздернула подбородок, и мерцающие огоньки отражались от ее лица. Печаль, притягивающая уголки ее рта, и краснота, обрамляющая ее глаза, разбили меня вдребезги. Ярость, направленная на себя, на свои действия, вспыхнула у основания моего позвоночника. Моя бутылка разбилась о землю прежде, чем я даже понял, что бросил ее.
Элиза подпрыгнула, всхлипывая от страха. Затем она вскочила на ноги, пятясь назад, чтобы убежать от меня.
— Скажи мне, что ты разлюбила меня, — умолял я, следуя за ней шаг за шагом.
Она покачала головой.
— Не надо.
— Я знаю, что ты любишь меня. Ты бы не попросила меня встретиться с тобой, если бы это было не так.
— Это не имеет значения. Я не могу любить тебя.