Дорогой сварливый босс (ЛП)

Он поприветствовал меня, когда я вошла, посмотрел, как я читаю его записку, и вздрогнул, когда я разорвала ее и выбросила в мусорное ведро в зоне отдыха.
Во время ланча он подошел к моему столу и заговорил тихим, приватным тоном.
— Ты пообедаешь со мной сегодня?
Мои пальцы не задерживались на клавиатуре. Мой монитор никогда не был таким интересным.
— Нет.
— Пожалуйста.
— Ответ не изменится.
— Тебе не кажется, что нам следует поговорить?
— Нет.
Я никогда так хорошо не осознавала свое окружение. Мы с Уэстоном не говорили вслух о наших отношениях, но он тоже не держал это в секрете. По большей части у моих коллег была мысль, что мы были вместе. Теперь все они могли наблюдать за развитием событий.
— Элиза. Ты не можешь…
— Я могу, — наконец, я подняла на него глаза. Я не хотела встречаться с ним взглядом, но я посмотрела на него долгим взглядом. На нем был темно-синий костюм, который, как я однажды сказала ему, был моим любимым. Это не могло быть случайностью. Уэстон действовал слишком обдуманно.
Он почесал густую щетину на подбородке.
— Ты меня разыгрываешь. Вот что это такое. Ты сказала, что не будешь этого делать.
Я резко втянула воздух от его обвинения. Он не имел права говорить мне это. Не он был тем, с кем здесь поступили несправедливо. Я отреагировала на его действия.
— Ты первый вызвал призрака, Уэстон.
Я оттолкнулась от своего стола и прошла мимо него. Я никак не могла остаться. Спускаясь на лифте в кафетерий, я подумала, что, возможно, мне вообще не удастся остаться в Andes, если Уэстон не отступит. Я бы предпочла этому свою бесперспективную работу обратно в Чикаго.
Уэстон убрался к тому времени, как я вернулась на седьмой этаж, но кое-что оставил мне: маринованный огурец в полиэтиленовой обертке с запиской, в которой говорилось:
«Это было вместе с моим обедом. Не дай этому пропасть даром. Скоро поговорим. Я люблю тебя»
Я съела чертов огурец.
Потом мне пришлось спрятаться в туалете, чтобы поплакать.
Я плакала не из-за маринованного огурца. Это было напоминание о нашей истории. Он всегда угощал меня своими маринованными огурцами. Уэстон был частью моей жизни так долго, что перспектива по-настоящему разорвать с ним отношения повергла меня в печаль.
В те моменты я колебалась. Было бы так плохо послушать его? Он явно сожалел. Если бы он сказал правильные слова, я могла бы вернуться к нему, и эта жалкая пустота во мне была бы заполнена им.
Но что случится в следующий раз, когда он понадобился Andes? Как я могла пройти через это снова?
Ответ был прост. Я не могла.
Я вытерла слезы и вернулась за свой стол, вновь приняв решение продолжать работать, чтобы забыть Уэстона Олдрича.
Он не облегчал задачу. Уэстон работал за столом для совместной работы, по крайней мере, часть следующих нескольких дней, каждый день приглашая меня на ланч и оставляя любовные записки. На дом доставили еще больше цветов. Он умолял о разговоре.
Я сказала ему «нет», я разорвала его записки, сунула его цветы в комнату Сирши. Каждый раз, когда он приходил ко мне, камень на моем сердце становился все тяжелее. Я должна была это сделать. Если я не защищу себя, он добрется до меня. Когда дело касалось Уэстона, я не была сильной.
В четверг, когда я вернулась к своему столу, меня ждал подарочный пакет. Отодвинув папиросную бумагу в сторону, я взглянула на содержимое и нахмурилась.
Пустая банка.
Хорошо. Это сбило меня с толку.
Я села в свое кресло, чтобы прочитать записку, которую он оставил вместе с ней.
Есть полка, где я храню баночки с сердечками. Я всегда беру сердечки. Оставлять их гнить почему-то кажется неправильным.
Моя мораль — это мое личное дело. Не суди меня.
  
Ранее я подарил ей ее собственную баночку. Она спросила меня почему. Я сказал ей поставить ее на полку. В любое время, когда она захочет, она может вырвать мое сердце из груди и поместить его в свою баночку. В конце концов, мое сердце принадлежит ей.
До меня постепенно дошло, откуда взялись эти слова: из книги, которую я читала, когда мы с Уэстоном прилетели домой из нашей поездки.
Это был мрачный роман о серийном убийце, который впервые влюбился. Я упала в обморок, когда он сказал, что его сердце принадлежит ей.
Но как Уэстон узнал?
Теплое дыхание коснулось моего уха за мгновение до того, как он заговорил.
— Если и эти сумасшедшие получили счастливый конец, мы тоже должны.
Он отстранился и придвинулся ко мне, склонившись надо мной, чтобы оказаться лицом к лицу.
— Ты читал мою книгу?
Он кивнул.
— Я хочу знать все, что творится у тебя в голове. Это было мрачно, детка.
— Я не… — Он не мог быть милым и внимательным. Для этого было слишком поздно. Пускать в ход крупное оружие сейчас, когда мы закончили, было несправедливо на всех уровнях. — Я не думаю, что ты хочешь знать, что происходит у меня в голове прямо сейчас, Уэстон.
Убийство.
Смерть.
Убить.
Разбитое сердце.
— Я хочу. Каждой злой, избитой мысли — я хочу этого. Как я могу это исправить, если я не знаю, к каким частям стремиться?
— Ты не должен. Пожалуйста, уходи. Я не могу сделать это здесь.
Если бы он не остановился, я бы заплакала, а одного рыдания на работе было достаточно на целую вечность.
— Хорошо, — его пальцы коснулись моих волос. — Я люблю тебя, Элиза.
Я вздрогнула, но держала рот на замке.
Он постучал по крышке банки.
— В конце концов, мое сердце принадлежит тебе.
Затем он неторопливо удалился, как будто только что не подарил мне банку со своим сердцем. Как будто он не продолжал разрушать меня каждый божий день.
Я продержалась неделю. Еле-еле. Пятница наступила как ягненок, кроткий из-за явного отсутствия Уэстона за столом для совместной работы.
Конечно, была записка.
Говорят, Платон изобрел концепцию родственных душ.
Я сказал, что твои родители создали мою.
По какой-то причине — причине, на которой я бы не позволила себе зацикливаться — я не могла заставить себя разорвать эту записку. Я засунула ее в ящик стола. К сожалению, я не могла выкинуть ее из головы.
Родственная душа.
Он думал, что я его родственная душа.
Он знал, что я из тех девушек, которые читают любовные романы со счастливым концом и верят в такие вещи, как родственные души и «Долго и счастливо». Называть меня своей родственной душой было жестоко. Прямое попадание в толстую стену, окружающую мое сердце.
Майлз зашел, когда я была наиболее уязвима. Вместо того, чтобы взгромоздиться на мой стол, он придвинул стул и плюхнулся прямо рядом со мной.
— Как дела, Лизи?
— Твой брат меня мучает. Как ты?
Он тихо рассмеялся.
— Если это тебя хоть немного утешит, он всю неделю на стены лезет.
— Это меня не утешает. Я ничего из этого не хочу.
— Да, я понимаю, — он оперся локтем о мой стол. — Ты хочешь поговорить о чем-то другом?
Я отвернулась от монитора.
— Конечно. Что, если ты расскажешь мне, как у тебя дела? Твой дом уже готов к заселению?
— Мой дом — денежная яма. Я не знаю, зачем я его купил. На самом деле я не любитель вести домашнее хозяйство. Просто мне показалось, что так поступил бы порядочный взрослый человек.
— Так продай его.
Его бровь опустилась.
— Это даже не прозвучало осуждением.
— Этого не было. Очевидно, я не эксперт в сфере недвижимости, но я твердо верю в то, что нужно сокращать убытки, когда что-то не получается.
Он фыркнул.
— Это твой единственный недостаток характера.
— Что?
— Побег. Ты успокаиваешься, когда дела идут наперекосяк, вместо того, чтобы драться. Забавно, потому что раньше я думал, что ты храбрее всех, кого я знал. Теперь я понимаю, что ты так же напугана, как и все мы.