С 23 февраля, товарищ генерал (СИ)

  
Елена Сергеева
 
С 23 февраля, товарищ генерал
   
Глава 1
 
— Снимайте штаны, — произношу я, решительно входя в платную палату. Мой голос привычно режет тишину, как скальпель.
Тем более воздух здесь теперь густой, спертый — смесь лекарств, строгого дорогого парфюма и напряженной тишины. В помещении больше пахнет не болезнью, а властью. Причем застоявшейся.
  
— Что?! — гремит из глубины низкий, привыкший к эху кабинетов и протоколам бас. Голос, который не спрашивает, а требует.
Н-да. Противник серьезный, но я и не таких учила уму-разуму.
Встречаюсь с мужчиной взглядом и по привычке оцениваю. Узкие, щелевидные глаза стального цвета. В них нет слабости пациента, там чистая, концентрированная претензия ко вселенной, посмевшей его уложить на больничную койку.
— Поворачивайтесь ко мне спиной и снимайте штаны, — повторяю я, не повышая тона, но и не добавляя в него ни капли тепла, и громко ставлю металлический лоток со шприцем, ваткой и ампулой на тумбочку. — Повторяю для не особо сообразительных.
— Что?! — его вопль набирает обороты, а совсем еще не старческое лицо мужчины лет пятидесяти на глазах заливается густым, опасным багровым цветом, от лба к упрямому, квадратному подбородку.
Внутренний голос предостерегающе шепчет: «Сбавь обороты, Люба. Мужик приехал с кризом, двести на сто двадцать. Не дай бог, лопнет сосуд от натуги. Потом бумаги, объяснительные, комиссия…»
Вот только у меня сегодня, похоже, предохранитель перегорел.
Еще бы, трое суток без нормального сна из-за гада теперь уже бывшего мужа. Плюс истерика Насти, молоденькой медсестры, которую довел до слез этот ВИП-пациент, а я за справедливость и равноправие. Я просто до краев заполнена негодованием от этих непробиваемых, важных мужчин, которые уверены, что их статус — индульгенция от всех правил, включая законы физиологии.
Ерничество, черное и едкое, подкатывает к горлу, и я его не сдерживаю.
— Вам опять повторить? У вас проблемы со слухом?! Может, вам хорошего сурдолога порекомендовать?! — в голосе лязгает та самая стальная нота, от которой обычно съеживаются даже самые бравые санитары.
Мужчина поднимается с кровати, и картина не складывается. Пазл распадается на мелкие детали.
Мало того, что он почти на голову меня выше, так еще из-под ткани казенной пижамы в синюю полоску вырисовывается не ожиревшая, обрюзгшая грудь, а мощная, крупная, выпуклая, веерообразная мышца передней части грудной клетки. Рубашка реально натянута так, что вот-вот лопнет по швам. Да и плечи у этого ВИП-скандалиста широкие, квадратные, а руки — с жилистыми, отчетливыми предплечьями.
Нет, это точно не тело зажравшегося чиновника. Это тело человека, который всерьез и давно дружит со штангой или с рукопашным боем.
Может, еще его подраконить, чтобы все-таки лопнули пуговицы на пижамной рубашке, и я убедилась, что мне не привиделся рельеф?!
Хоть бонус получу за то, что приходится выполнять чужую работу и травмировать нервную систему.
Что за абсурд! Ты с ума сошла, Люба?!
Усталость, видимо, добирается до мозга. Кранты!
— Вы знаете, с кем разговариваете? — выводит меня из транса голос пациента. Он звучит уже не так громко, но каждое слово будто отлито из чугуна. Взгляд же таранит, бьет прямо в меня, пытаясь сбить с толку, заставить сбавить обороты, сдаться.
Медленно, с преувеличенной усталостью, опускаю взгляд на карту в руках.
— Самойлов Георгий Валентинович, — читаю вслух, нарочито медленно.
— Я генерал юстиции! — выпаливает он, и в его голосе — неподдельное, детское изумление. Эта мантра всегда работала. Почему сейчас — нет?
— А я — Любовь Михайловна Ковалева, заведующая терапевтическим отделением, — парирую я тем же сухим, констатирующим тоном. — И вы для меня — пациент Самойлов, у которого в любой момент может рвануть бляшка в сонной артерии или лопнуть микроаневризма в мозгу. Так что давайте закончим это словесное состязание в красноречии. Я жду вашу ягодицу.
На его скулах начинают ходить желваки. Багровый оттенок лица приобретает фиолетовые нотки.
Он отворачивается к окну и шумно, со свистом втягивает воздух, пытаясь взять себя в руки.
— Это возмутительно, — бормочет он, уже почти в окно.
— Возмутительно то, как вы себя ведете! Вы довели до слез девочку-медсестру. В чем она виновата? Она выполняет распоряжения вашего лечащего врача!
— Я не хочу выглядеть унизительно перед женщиной.
Вот, оказывается, в чем корень зла. Не боль, не страх смерти, а нежелание испытать «унижение». Потерять лицо перед женщиной, которая в его картине мира должна если не трепетать, то хотя бы почтительно молчать.
— Придется, — говорю я безжалостно и с легким щелчком отламываю горлышко ампулы. — Медбратьев у нас в этой смене нет. Выбирайте — или я делаю укол, или ждем утра, уповая, что тромб не решит отправиться в путешествие по кровотоку раньше, чем появится мужчина, способный сделать вам укол.
Он замирает. Тишина становится густой, звенящей. Слышно, как гудит лампа.
— Вы не понимаете… — начинает он снова.
Я уже не слушаю. Терпение кончилось.
— Я понимаю, что если вы не перестанете нервничать и не начнете, наконец, выполнять предписания, то очередную звезду на погоны уже не получите, — чеканю фразу, глядя не на него, а в карту, как в сводку погоды. — ИБС, стенокардия, высочайший риск инфаркта. При ваших сосудах, забитых холестерином, как трубы в старом доме, и давлении, которое сейчас зашкаливает, это не вопрос «если», а вопрос «когда». И «когда» может наступить сегодня ночью.
Молчание.
Давление в палате падает, будто спустили шарик.
Власть, напыщенность, гнев — все куда-то утекает, обнажая простую, базовую уязвимость человека, которому внезапно напомнили, что он смертен.
Хмыкаю про себя. Стандартный прием. Все эти титаны, эти кремень-мужики — они такие непробиваемые, пока не услышат, что их личное, единственное тело выдает срок годности.
Медленно, с видимым усилием над самим собой, генерал начинает спускать пижамные штаны. Я отворачиваюсь, давая ему толику мнимого уединения, и набираю в шприц лекарство.
Потом подхожу и, сама того не желая, отмечаю, что ягодицы у скандалиста упругие, подкачанные, без грамма лишнего жира.
Интересно, где он так запустил сосуды?
Дурная наследственность?
Стрессы?
— Не напрягайтесь, — говорю автоматически и протираю кожу. Она горячая, живая, приятная. — Расслабьтесь.
Генерал не отвечает, а мышцы под моими пальцами, наоборот, каменеют. Явно он привык расслабляться другим способом, и сейчас все его существо протестует против того, что происходит.
Быстрым, точным движением ввожу иглу. Он даже не вздрагивает. Молча, мужественно терпит. Молодец.
Шприц пустеет, я извлекаю иглу и прижимаю ватку со спиртом к ранке.
— Держите, — говорю, чтобы он сам прижал ее к месту укола.
Его рука тянется, наши пальцы встречаются, и в этот миг между нами проскакивает разряд.
Небольшой, сухой, совершенно отчетливый щелчок статического электричества. Что-то вроде крошечной молнии, которая проходит не по коже, а где-то глубже, задевая «провода», которые не должны были тут оказаться.
Отдергиваю руку, будто обожглась. Он тоже резко убирает свою, едва успевая перехватить ватку. Растерянно смотрю, как он прижимает ее к ягодице, снова отворачиваясь к окну.
Стою пару секунд, глядя на пижаму, туго обтягивающую мощные широчайшие плечи, на затылок, посеребренный временем, чувствуя, что сердце стучит чуть быстрее, а в горле пересохло.
  
Мистика какая-то.
Вытаскиваю себя за шиворот из накрывших эмоций и машинально собираю инструменты. Звон шприца в металлический лоток для меня звучит просто оглушительно.
— Сейчас ложитесь, — говорю я, и голос мой звучит хрипловато. — Давление будут контролировать даже ночью. Не вставайте без необходимости.