Мальчик и облако (СИ)
Крейзер достал записную книжку и что-то черканул в ней коротеньким карандашом.
Общий серьёзный настрой сбил Голицын: – Эх, а я мечтаю, чтобы зашёл как-нибудь цесаревич в винный магазин, глянул на полки и сказал: – О! Вот это знаю: Голицынские вина. Красное, полусладкое. Вкусное. Мне ящик.
Все рассмеялись, так как рекламу с цесаревичем и коробкой мороженого «Молоково» до сих пор гоняли по телевидению и в соцсетях. А саму фразу цесаревича «Вкусное – мне коробку» острословы из всех слоёв общества применяли к любой ситуации. По всей стране можно было услышать: «Крутой байк. Вкусный. Мне контейнер». Или «Макс, глянь, какие девушки вкусные. Нам коробку» или уж вообще почти нецензурное: «О, пурген. Вкусный. Мне коробку».
– Сбудется твоя мечта, Григорий Львович, – поддержал друга Мекензи, – но лет через пять-семь. Это сейчас цесаревичу пещера для игры в казаки-разбойники нужна. А года через два он там «штаб» оборудует и будет играть в аджимушкайских партизан; а ещё через несколько лет – бар и дискотеку. И вот там твои вина будут очень востребованы.
Владимир. Лицей.
То, что отношение ко мне резко изменилось, я понял, как только закончились каникулы. А ещё сильнее оно изменилось к Артуру Гефту: утром, в первый день занятий, я решил дождаться его, чтобы вернуть книгу, которую брал, когда был у них в гостях. Обычно Артура было видно издалека – он всегда шёл внутри пустого круга – вокруг него метра на полтора никого не было: как будто кто-то незримый раскручивал вокруг него обруч и все расступались на означенное расстояние. Теперь хулахуп куда-то исчез, и Гефта я заметил, только когда он вынырнул рядом со мной из-за чьей-то спины. После обмена приветствиями и передачи книги мы направились к входу в лицей. Непривычно было видеть приветливые улыбки и кивки головами от лицеистов… Когда я об этом сказал, Артур рассмеялся: – А представь, каково мне! Когда мы были на каникулах, отец дал большое интервью, ему в программе «Большая игра» полтора часа вопросы задавали, а нарезку из фрагментов по многим каналам показали; на следующий день, утром, я поехал новую шинель забирать, там, в центре, знаешь же дворянскую пошивочную – мы бароны и в обычной шиться не можем – урон чести. Так вот, захожу, говорю, что сегодня примерка готовой шинели и её получение. Тут же прибегает хозяин заведения, дворянин, кстати, щебечет что-то, лично на меня шинель напяливает, буклетики какие-то в руки суёт. Я вообще не знал, что он существует, всегда только со швеёй общался. И так везде – улыбки, поклоны, приветствия, как будто это я у немцев жизнью и семьёй рисковал. А когда отец приехал – посыпались приглашения на балы, в салоны, на всякие культурные мероприятия. Я вообще не знал, что во Владимире так светская жизнь бурлит, казалось бы – деревня деревней. Но мы пока никуда не ходим, отец отговаривается, что ещё не закончил с отчётами, он, в самом деле, часов десять, а то и больше, у себя в кабинете сидит, пишет, рисует, наговаривает что-то.
– Привет, здорово, приветствую, рада видеть, Андрюша: – это уже в классе.
Борис Кошечкин, когда я уселся за парту, шёпотом прокомментировал это в своём фирменном стиле: – О как! Элита у нас привыкла нос по ветру держать, она осторожная и сообразительная. Пошёл отбой воздушной тревоги и начинают вылезать из щелей. Так-то ты твой друг Гефт оказался сыном героического разведчика, и оказывается, они перебздели в своём игнорировании и его и тебя. А ты ещё и медведя убил, спасая мелкоту.
А при переходе в столовую во время большой перемены меня догнала Светка, бывшая соседка по парте: – Андрей, я по учёбе Оксанку подтянула, снова к тебе пересаживаюсь.
– Да мне и с Борей Кошечкиным комфортно, я-то его ещё продолжаю подтягивать. Да и не заметил я по оценкам за первое полугодие, чтобы Оксанка сильно прибавила, а вот ты немного сдала вроде, или нет?
– Ну, смотри, – прошипела она и, убавив шаг, отстала.
Глава 5
Москва. Данилов монастырь. Резиденция патриарха.
– Саш, – негромко сказал патриарх Филарет в селектор, – на подписание или на рассмотрение ещё какие документы остались?
– Нет, Ваше святейшество, – помощник предпочёл заглянуть в раскрытую дверь, а не отвечать по селектору: – Почту курьер через час привезёт, и на этот час и встреч никаких не намечено.
– Ну, потрапезничаю тогда. Чайник загрей и бутерброды с рыбой. На вторую половину дня есть что из срочного?
– Из срочного нет. Фома к Вам просился, я записал, но без времени и даты. Ему там письмо из Сергиево-Посадской епархии пришло. Оно отца Игнатия касается. Вот он и хотел указания получить.
– Ну, так и поставь его сегодня после обеда. Там разговор может и затянуться. А письмо пусть сейчас на почту тебе перешлёт, распечатай, почитаю его, да и подумать время будет.
Попив чай с бутербродами, патриарх Филарет вышел на широкую застеклённую лоджию, прогретую весенним солнцем, опустился в глубокое кресло и прикрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он заснул. Но он думал. Именно так, прикрыв глаза, чтобы не отвлекаться на случайные мелочи, он любил размышлять. А поразмышлять было над чем.
– Хотя, ну, пустое же всё: сколько лет уже прошло. Если мы и тогда смогли общий язык найти и с Божьей помощью полюбовно всё решили, теперь-то, насколько ближе к концу, затевать что-то. Я своё слово все эти годы держу и долг помню. Игнатий тоже; он и раньше-то в вопросах чести был щепетилен, а сейчас, уйдя в философию, рассказывают, ещё чувствительнее мораль воспринимает. Нет, не может он ничего замышлять. Или может?
– И кто его поддержит, если что? Раньше бы, может, что и получилось; но сейчас время упущено: сколько чёрного монашества получили назначения и лично мне обязаны? Архиереи все давно на меня завязаны. Скольких я рукоположил? А епископат на треть, если не больше, за минувшие годы обновился, и своим продвижением епископы и митрополиты обязаны мне. Или они не считают, что обязаны? И двигаю я их по заслугам, так что никто не скажет, что кого-то затираю. И даже те из митрополитов и архиепископов, что на выборах поддерживали Игнатия, вполне довольны службой и жизнью – я их, если заслуживали, и назначал, и награждал. И ниже ступенькой, среди архимандритов и игуменов позиции у меня прочные. Всем по делу помогаю, храмы строим, с властью не ссоримся, но и не прогибаемся излишне, молодёжь учим, состарившихся служителей церкви с почтением на покой отправляем. И грехи некоторых приходится прощать, уповая и на Господнее прощение. Ну, нет же, никто сейчас затевать свару не будет. Признаки бы явные были.
Собравшись с мыслями, отец Филарет направился в кабинет и распорядился пригласить Фому, который тут же в полураскрытую дверь просочился в кабинет.
Худощавый, немного сгорбленный, седой и морщинистый Фома казался серым и неприметным. Но лишь казался. Обладая большим умом, он умел быстро мыслить, находя выходы из сложных ситуаций, причём, соображал молниеносно, а в ситуации, когда был цейтнот, такое качество было вдвойне ценным. Поэтому и держал его патриарх при себе, поручая лишь самые важные дела.
Фома, сжимавший в руках толстую потрёпанную папку, низко поклонился: – Добрый день, Ваше святейшество!
– Присаживайся, – кивнул патриарх, – рассказывай.
– К Тихону, в Лавру, приезжал Игнатий. Беседовали долго, в письме все темы перечислены, но во время встречи Игнатий попросил материалы для научных публикаций – выписки из церковных книг за два десятилетия. Крестильные имена детей, имена и социальное положение родителей и крёстных, пожертвования от них церкви, ну и ещё там данные по мелочи. Игнатий-де с помощью статистики попытается вывести какие-то закономерности – о глубине веры родителей, участии в делах церкви. Вроде дело-то богоугодное, но вот масштаб – чуть ли не треть от всех приходов. Вот я и засомневался: нет ли какого второго дна у этого замысла? И пока ничего просчитать не смог, потому и решился побеспокоить Ваше святейшество.