Прыжок

— Ах брось, — отмахнулся Ярис, продолжая шагать в том же темпе. — Наверняка кошка застряла на дереве. Ты же знаешь людей, вызывают полицию по любому поводу.
— Чушь. Вон, смотри, там кто-то на крыше. Поверить не могу, на моей крыше! Не может быть!
Приехало телевидение, мигалки освещали фасады, камеры телефонов снимали происходящее. И на каждом видео будут видны бело-голубые полосатые занавески ее спальни и маленький кактус на подоконнике, который расцвел впервые в этом году.
— Это кошмар, — простонала она. — Все перекрыто. Что же теперь делать?
— Уехать со мной в Париж, например, — ухмыльнулся Ярис. — Домой ты все равно не попадешь. У меня на два дня забронирован двухместный номер с видом на канал, дальше во Флоренцию. Подумай. Вдруг это знак.
Марен была уже достаточно близко к дому, чтобы разглядеть худощавую женщину, метавшуюся по черепице, как напуганный зверь. Она ходила взад и вперед, рвала на себе волосы, садилась на корточки и затыкала уши, раскачивалась, снова подскакивала, удерживая руками равновесие, хватала кусок черепицы и швыряла вниз. «Будь я такой стройной, — подумала Марен, — ни за что не покончила бы с собой».
— Она должна слезть оттуда, — сказала Марен. — Сейчас же. Я не хочу жить под крышей, с которой кто-то сбросился. Это, должно быть, какая-то глупая шутка, они же смогут поймать ее. — Она протискивалась к стоящим у ограждений полицейским.
Ярис не отставал, он вынул телефон и включил камеру.
— Чокнутая, — только сказал он. — Абсолютно чокнутая.
— Простите, — обратилась Марен к женщине-полицейскому, подергав ее за рукав. — Простите, я здесь живу и хотела бы попасть в свою квартиру.
Женщина-полицейский обернулась, ее лицо раскраснелось от жары, челка под фуражкой прилипла ко лбу.
— Имя, фамилия.
— Фриче, — назвалась Марен. — Марен Фриче, четвертый этаж, вон там, смотрите, бело-голубые шторы — это моя спальня.
Женщина пожала плечами:
— Сейчас мы никого не можем пустить в дом. Вы же видите, что творится наверху. Обратитесь в полицейский участок Центрального района, если в квартире остались вещи, которые вам срочно нужны, — лекарства, например. Там вам помогут.
Сотрудница полиции повернулась спиной, разговор был окончен. У Марен сжались кулаки. Какая дерзость! И вообще, с чего эта хамка решила, что ей нужны лекарства? Только теперь она увидела в мансардном окне голову мужчины, вероятно полицейского. Кажется, он разговаривал с женщиной, но она, не обращая на него никакого внимания, достала из ведерка с инструментами предмет с красной рукояткой — секатор, как выяснилось, когда предмет грохнулся на асфальт.
Марен помотала головой.
— Быть того не может, — сказала она Ярису. — Это же окно нашей ванной; наверное, полицейский стоит на прямо на крышке унитаза, на крышке моего, черт возьми, унитаза! Я не понимаю! Резиновые пули, страховочная сетка, и дело с концом! Неужели они не справятся с такой коротышкой? — Она произнесла это нарочито громко, но женщина-полицейский никак не отреагировала.
Ярис хихикнул. Марен резко обернулась, ей хотелось ударить его. Но она полезла в сумку за телефоном и набрала Ханнеса.
— Все это, очевидно, нескоро закончится, — сказал Ярис. — Схожу-ка я в кафе перекусить. Умираю с голоду. Может, еще свидимся, но я уезжаю через полтора часа, поняла? — Он поцеловал ее в щеку и был таков.
Ханнес не ответил. Она позвонила второй раз, третий, четвертый, после чего сдалась. Она еще раз потянула женщину-полицейского за рукав со словами:
— Простите. Эй.
Никакой реакции. С нее было достаточно. Сперва та костлявая селедка в ателье, теперь эта тощая сумасшедшая на крыше, на другом конце площади красавчик Ярис, который посмеивался, потому что его это не касалось и потому что завтра он уже будет сидеть в пивной у канала Сен-Мартен и курить самокрутки. А что Ханнес? Где этот чертов предатель? Сидит, наверное, в столовой своего банка и ест сашими с морскими водорослями или, что еще хуже, жарит в приемной какую-нибудь обезжиренную ассистентку на веганском диване из кожзама. И даже если он перезвонит, то даст ей понять, что она нарушила его оптимизированный распорядок дня и что ему до всего этого нет дела. Потому что и до Марен ему давно уже не было дела. Внезапно она почувствовала себя зажатой в тисках потной толпы, ей захотелось вырываться, распинывая всех вокруг. Ей было тесно в этом душном, вонючем, полном посредственности городе. Она была сыта по горло новомодным аскетизмом Ханнеса, его чертовым равнодушием. Ей так надоело быть примерной, сдержанной и порядочной, так надоело, что ее кулаки сжались сами собой, а губы сомкнулись в черточку. Довольно кланяться, кивать и улыбаться, хватит. Прежде всего — избавиться от колготок. Пусть все видят ее рыхлые бледные ноги, о да! Марен согнулась, вцепилась ногтями в эластичный материал, почувствовала, как пошли стрелки, волокна капрона затрещали, колени обдало чудесной прохладой, она разулась, убрала влажные колготки в сумку и снова надела туфли уже на босые ноги. Пот стекал по лицу. Плевать. Ее это не волнует. Она отыскала в телефоне номер Яриса и нажала кнопку вызова. Он ответил спустя пять гудков.
 
— Знаешь, я подумала, — сказала она, смакуя каждое слово как сладкую карамель. — Я еду с тобой. Покажи мне свой Париж. Сосчитай мои веснушки. Где стоит твоя машина?
— Э-э, ладно… так… вау… это довольно неожиданно, — заерзал Ярис. Он стоял на парковке возле кафе Розвиты, Марен видела его, он растерянно прочесывал пальцами волосы.
— Поехали прямо сейчас, — сказала она.
— Прямо сейчас?
— А когда еще? Я хочу скорее уехать отсюда. Перекусить мы можем и по дороге. Я вижу тебя. Дай мне пять минут, я кое-что куплю.
Не дожидаясь ответа, она положила трубку и направилась к магазинчику на углу, локтями расчищая себе путь. Люди в очереди не стали с ней спорить и пропускали: всем своим видом она давала понять, что с ней лучше не связываться.
И Марен, не мешкая, хватала с полок все самое необходимое: дезодорант, бритвы, зубную щетку, бананы, воду, презервативы.
  
Финн
 
— Да прыгай уже, трусиха! — выкрикнул подросток с редкими усиками над губой, стоящий прямо за спиной Финна, один из тех, кто теснился у самых ограждений и ждал, что долгое стояние на солнце все-таки окупится.
Керамическая черепица прилетела к ногам пожарных и звонко разбилась. Финн вздрогнул. Полетела вторая, третья. Он видел, как мужчины подняли над шлемами щиты и как резиновый сапог Ману плавно парил сквозь полуденный зной, а потом с глухим стуком приземлился на один из щитов. «Они, должно быть, все мокрые под экипировкой, — подумал Финн. И: — У Ману будут солнечные ожоги».
— Вы идиоты! — кричала Ману. — Убирайтесь, забирайте свою гребаную надувную подушку и проваливайте, я не прыгну, пока вы не уйдете!
Она отрывала черепицы одну за другой и складывала в стопку у дымовой трубы, старательно выравнивая ее ладонями. Финн знал, что выражение лица у нее было предельно серьезным, хотя видел только ее затылок. Эта гордая серьезность в каждом ее движении. Он поднял руку и выкрикнул ее имя, помахал рукой, крикнул еще раз, но Ману не слышала Финна, она сидела на корточках спиной к нему и продолжала разбирать кровлю. Время от времени она оборачивалась и швыряла вниз то черепицу, то один из своих садовых инструментов.
— Прощу прощения. — Кто-то постучал по его плечу слева. — Вы знаете эту женщину?
Финн оторвал взгляд от Ману и увидел перед собой лицо полицейского с рацией в руке. Рядом с ним стояла его молодая коллега с рыжими волосами. Она повторила вопрос.
— Вы позвали ее по имени, вы знакомы?
У Финна пересохло во рту, было трудно говорить.
— Что происходит? — спросил он. — Что с Ману? Почему она на крыше?
Полицейский снял фуражку и стал обмахивать ею лицо.
— Мы как раз пытаемся выяснить, — ответил он. — Поэтому важно, чтобы вы рассказали нам все, что вам о ней известно. Карола, займись им. — Он всучил девушке в руки рацию. — И доложи Феликсу, как только что-то узнаешь.