Ученик лоцмана (СИ)

 III 
Вид с вершины горы открывается потрясающий, как на сам остров, так и на океан. И не просто вид, а целый букет географических открытий местного значения, заставивших меня полностью переоценить масштабы моего временного (надеюсь, что временного!) убежища.
На деле остров оказался гораздо больше, чем мне это представлялось, когда я глядел на него с палубы «Штральзунда». За горой, примерно на трети её высоты, раскинулось обширное, не менее километра в поперечнике, плато, немалую часть которого занимает озеро — очень глубокое, если судить по густо-синему цвету воды,. Как я не старался, сколько не вглядывался в бинокль — никаких следов что речки, что ущелья, по которому она сбегает по другую сторону стороне горы, обнаружить не сумел. Что ж, возможно, верной оказалась самая первая версия — вода просачивается через пещеры в горе, проходит скальный массив насквозь — и очень даже не исключено, что там, в глубине, имеются естественные залежи льда, из-за которой она такая холодная. А может, лёд и вовсе на дне озера — такое случается, хотя и нечасто, но, чтобы в этом убедиться, надо, как минимум, спуститься к воде.
Дальше, за плато, склон плавно сбегает к океану, образуя длинный извилистый мыс, и мне сразу же пришло на ум название «мыс Змеиный» из «Таинственного острова» Жюля Верна. Эти два острова вообще чем-то напоминают друг друга — мой, правда, поменьше, не несёт столь явно выраженного вулканического происхождения, да лагуны с коралловым песком на острове Линкольна, помнится, не было…
И мыс, и дальняя оконечность плато густо поросли лесом, и отсюда, с вершины не просматривались совершенно. Вниз, к озеру, среди скал петляла звериная тропа, но от мысли спуститься туда и исследовать остров вплоть до дальней его оконечности я отказался. Ясно, что подобная экспедиция займёт не одни сутки, и если решаться на неё — лучше уж обогнуть остров на «Штральзунде», высадиться где-нибудь на дальнем мысу и предпринимать вылазки уже оттуда.
Ну, это уж точно дело отдалённого будущего, а пока я стал осматривать океанские просторы.
Прежде всего — островки, составляющие ближайшее «окружение». Их было с полдюжины или немного больше, разных размеров, включая три коралловых кольца с голубеющими лагунами и чахлыми пальмовыми рощицами. А вот Барьерный Риф подбросил мне сюрприз, да ещё какой! Километрах в пяти от берега острова я засёк тёмное пятно, а когда навёл на него бинокль — взору моему открылся остов судна, потерпевшего кораблекрушение! Это был трёхмачтовый корабль, лежащий на боку; огрызки мачт и сейчас торчали из палубы, и с них в воду свешивались неопрятные вуали снастей. По всему было ясно, что печальное происшествие случилось не так-то и давно — накатывающиеся со стороны океана валы не успели разнести остов в щепки, что, несомненно, случилось бы при сколько-нибудь серьёзном шторме. Вот туда и следует отправиться в первую очередь, пока непогода не лишила меня шанса на изучение такого вкусного, такого загадочного объекта.
Я вытащил компас — самый обычный, магнитный, туристический, — и, как мог, сделал засечки, ориентируясь на острова и приметные береговые ориентиры. Ещё раньше я набросал тетради-дневнике общие контуры острова с основными приметными деталями рельефа, и оставалось надеяться, что этого хватит для того, чтобы выйдя в море, отыскать место крушения. Заодно я сделал засечки на мыс, на котором торчала тренога-маяк; с вершины горы он просматривался еле-еле, и его я решил отложить на обратный путь. А пока я присел на камень, дополнил свои топографические изыскания несколькими дополнительными штришками и, спрятав дневник в боковой кармашек рюкзака, стал спускаться вниз по тропе. Солнце уже давно перевалило на местный полдень, путь предстоит неблизкий, а в планах у меня ещё значится обследование маяка, что наверняка потребует времени.
 
Камешек вылетел из-под моей подошвы и заскакал вниз по склону, вызвав попутно небольшой камнепад. Кара опасливо покосилась вниз — по обе стороны хребтика, ведущего к площадке с маяком, к морю спускались крутые, усыпанные каменными обломками склоны. Метрах в десяти над водой они обрывались отвесными скалами; ничего даже отдалённо напоминающего тропу тут не было, только острый, усаженный каменными зубьями гребень, похожий на спину доисторического ящера с многочисленными шипами, и приходилось осторожно, каждый раз выбирая место, куда поставить ногу — или лапу, — карабкаться вниз. Утешала мысль, что наверх, скорее всего, подниматься будет проще — если, конечно, не придётся проделывать это уже в сумерках. А дело к тому шло — спускаясь от вершины к реке, мы случайно свернули не туда в лабиринте крохотных ущелий, и больше двух часов блуждали, утыкаясь в непроходимые осыпи и скальные обрывы, пока не вышли, наконец, к реке. Ещё не меньше часа занял спуск к водопою; здесь мы присели отдохнуть и я к своему удивлению понял, что совершенно вымотан, и более всего хочу поскорее вернуться на коралловый пляж, оказаться в каюте «Штральзунда» и заснуть, забравшись с головой в спальник.
Это был приступ малодушия, разумеется, и я его подавил. До маяка так и так требовалось добраться — откладывать это было никак нельзя, первым пунктом в ближайших планах стояло плаванье к обломкам кораблекрушения, а значит, сюда я попаду не раньше, чем дня через два. К тому же, с маячной площадки я рассчитывал получше рассмотреть подходы к барьерному рифу — а значит, хочешь-не хочешь, вскидывай на плечи потяжелевший внезапно рюкзак и топай вниз по сыпучему гребню, тщательно рассчитывая каждый шаг.
Спуск занял часа полтора, и я десять раз похвалил себя за то, что перед тем, как отправиться вниз, догадался срезать двухметровый шест, потратив на это лишние четверть часа — без этой подпорки я бы, пожалуй, уже не раз ухнул вниз по каменистой осыпи. Кара, чьим лапам тоже изрядно доставалось на россыпях острых камнях, не пыталась скакать вокруг — послушно следовала за мной шаг в шаг, замирая на месте всякий раз, когда я останавливался.
Но всё когда-нибудь заканчивается; закончился и этот выматывающий душу спуск. Гребень стал пологим, осыпи по обе его стороны — не столь крутыми, на них кое-где проклюнулись кустики и пучки остролистой жёсткой травы. По камням заскакала мелкая живность, и вскоре мы выбрались на длинную узкую площадку, поросшую по краям густым кустарником. В дальнем, нависшем метрах в сорока над прибоем, краю и возвышалось то, ради чего я предпринял эту рискованную вылазку.
Это действительно оказалась тренога. Поначалу я решил, что она сооружена из очищенных от коры древесных стволов, но приглядевшись поближе, понял, что ошибся — материалом для импровизированного маяка послужили части судового рангоута, то ли реи, то ли лисель-спирты, то ли выстрелы, с помощью которых выносят за борт верёвочные трапы и грузовые сетки. Потемневшая от времени древесина носила следы смолы, кое-где можно было заметить канавки, оставленные канатами и проушины-рымы то ли из бронзы, то ли из латуни, за которые крепились блоки. Поперечины были изготовлены из таких же рангоутных деревьев, только распиленных на части; скрепляли их между собой толстые, кажется, пеньковые канаты, покрытые слоем закаменевшей смолы. Я подивился, что кому-то не лень было тащить сюда всё это хозяйство по гребень, по осыпям, от самого водопоя, но потом осмотрел края площадки получше, и понял, как этот строительный материал сюда попал — его попросту подняли снизу на длинных канатах, подойдя на шлюпке вплотную к скале. Что ж, работа проделана основательная, и в ней чувствуется рука моряка — причём такого, чьи навыки в обращении со снастями не слишком отличаются от тех, что знакомы мне самому.