Ученик лоцмана (СИ)
Н-да, что ни говори, а отпуск у меня в этом году вышел увлекательный. И тебе охота, причём без всяких там лицензий, ограничений на добытую дичь и прочих уродливых гримас цивилизации, и путешествия под парусами к экзотическим островам с захватывающими дух видами, коралловыми рифами, и даже маячащие на горизонте тайны, которых не постыдились бы Жюль Верн и Луи Буссенар.
…Понять бы ещё, как из всего этого выкручиваться…
II
'День третий. Я решил вести дневник. Оснований для этого немало, но главное состоит в том, что здешняя продолжительность суток изрядно отличается как от земной, так и от зурбаганской. Следовательно, единственный способ не сбиться со счёта времени — это ввести какую-то систему фиксации пройденного времени и придерживаться её по возможности аккуратно. Ею и станет дневник — ежедневная запись в одно и то же время, а так же чёрточки в на последней страничке общей тетради — по числу прошедших земных двадцатичетырёхчасовых суток помогут мне не сбиться со счёта.
Итак, кроме упомянутой уже тетради, моя «Гринвичская обсерватория» имеет следующее оснащение. Первое и, наверное, самое ценное — это висящие на переборке в каюте навигационные часы с циферблатом, разделённым на двадцать четыре доли. В них встроен таймер-будильник, и я придумал, как его использовать: ровно в 18.00 по Москве (так часы были выставлены изначально) они дают мне сигнал, и я перевожу стрелку на два часа тридцать три минуты назад. Почему именно на этот интервал? Да потому что примерно столько и составляет разница между здешними длинными и привычными земными сутками. Таким образом, к полуночи (местной, разумеется) стрелки подходят вовремя, и я делаю на последней странице дневника отметку о том, что миновали ещё одни здешние сутки.
На предпоследней странице я тоже ставлю чёрточки, но их — по числу прошедших земных суток. Их я отмеряю по другим часам, уже обычным, двенадцатичасовым — они вделаны в приборный щиток кормового кокпита, и я тщательно подзавожу их каждый день, особо следя за тем, чтобы не сбить стрелки. Отметку в дневнике ставлю в полдень — так я веду счёт убегающему земному времени. Зачем мне это, спросите вы? Не могу толком ответить на этот вопрос; регулярных астрономических наблюдений я не произвожу, сравнивать периоды обращения планеты вокруг своей оси с периодами обращения Земли в состоянии лишь очень-очень приблизительно. Скорее всего, дело тут в психике, в том, что разум нуждается в какой-то неизменной шкале, точке отсчёта — ею-то и стало для меня земное время.
Ну и третий инструмент — наручные часы, «Командирские», водонепроницаемые, с автоподзаводом. Это мой повседневный инструмент для отсчёта времени — я переставляю стрелку на полдень, когда делаю в дневнике отметку о миновавших очередных земных сутках, получая таким образом сугубо практический инструмент для отсчёта времени.
Помнится, самым сложным для меня стало вычислить, хотя бы и грубо, длительность местных суток. Я не раз встречал в фантастических повестях-робинзонадах описания того, как это можно сделать при помощи подручных средств — но, каюсь, всякий раз проглядывал подобные инструкции наискось, а проглядев — немедленно выбрасывал из головы. Мои познания в области астрономии не слишком выходят за границы того, что было подчерпнуто в школе и кое-каких научно популярных книжках, проглоченных в те же годы, а потому, надеяться пришлось, по большей части, на здравый смысл. Я выбрал на берегу приметную скалу, вкопал в песок длинный шест, выбрав место, с которого он совмещался с верхушкой скалы и дотягивался до солнечного диска. Потом засёк по настенным двадцатичетырёхчасовым часам момент прохождения местного светила точно над её верхушкой — и, повторив ту же операцию на следующий день, получил вожделенный интервал. Простая добросовестность требует проделать это наблюдение ещё хотя бы раза два-три, но вряд ли разброс полученных данных будет так уж велик. А потому — первая запись в моём дневнике появилась именно сегодня, и с неё я начинаю регулярный отсчёт своего существования на Острове Скелета.
Кроме солнца (будем пока так называть эту звезду, на глаз несколько менее жёлтую привычного дневного светила) на небосводе имеются ещё и три луны. Самая крупная из них превышает размер нашего «волчьего солнышка» примерно втрое; цвет она имеет бело-голубоватый, и когда выползает из-за горизонта зрелище выходит поистине умопомрачительное. Средняя по размерам, крупнее нашей Луны примерно на четверть, цвет имеет кирпично-красный, передвигается по своему небесному пути заметно быстрее двух своих товарок. Самая мелкая вдове мельче Луны; она висит в небе почти постоянно, из чего я делаю вывод, что орбита её подобна орбитам наших геостационарных спутников и, следовательно, она, скорее всего, ближе всех к планете. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь — в моих планах значится такой пункт, как попытка восстановить в памяти нужные знания по астрономии, дополнив то, чего не хватит, здравым смыслом — но это всё в будущем. Пока же стоит отметить, что в любой отдельно взятый момент времени на небосклоне находятся минимум два спутника планеты, а примерно две трети суток их три — особенно завораживающе это смотрится по ночам, когда тени от трёх разноцветных лун ложатся в разные стороны — или, наоборот, когда один призрачный горб скрывается за другим, производя таким образом лунные затмения, полные или частичные, по несколько раз за ночь…'
'День четвёртый. Астрономия — астрономией, но надо же и о хлебе насущном позаботиться! Собственно, этим я и занимался последние три дня, всякий раз откладывая очередную вылазку на разведку острова. Понимаю, звучит легкомысленно и недальновидно — но, правда, текущих забот полон рот, и оторваться от них нет никакой возможности.
Мясо пекари, добытого у водопоя, я разделил на три равные части. Одну треть, включая заднюю ногу и филейную часть, сразу же запёк в угольях с картошкой и вкуснейшим обедом, причём осталось ещё и на ужин. Другую часть попробовал закоптить в самодельной, сооружённой из камней и старого железного ящика, найденного в машинном отделении дорки, коптильне. Результатом остался недоволен, и мясо в итоге досталось Каре. Что ж, будем считать это тем самым первым блином, который комом; некоторые соображения по поводу того, что я сделал не так, имеются, и эксперимент рано или поздно надо будет повторить.
Оставшуюся треть я решил провялить — нарезал мясо узкими тонкими полосами, подсушил, выложив на раскалённые полуденным солнцем валуны — пришлось караулить, вооружившись крепким суком, отгоняя крабов, птиц и прочую, охочую до чужого добра живность,- после чего повесил на специально сооружённой рогульке вялиться на ветру, не забыв хорошенько натереть перцем и солью. Тут наметился некоторый успех — полосы вяленого мяса, обильно посыпанные перцем и солью, оказались вполне съедобны и, надо надеяться, смогут пролежать какое-то время. Достаточно холодного места тут нет; пока что спустил коробку с вяленым мясом в трюм, где у меня хранится тушняк. Может, стоит обложить ценный продукт парой мешков с песком, и время от времени поливать их водой? Возня, конечно, но хоть какой естественный холодильник…
Попробовал ловить рыбу. Не то, чтобы я остро в этом нуждался — запечённого мяса пекари вполне пока достаточно, но ведь интересно же! Так что я извлёк из рундука лески, крючки и принялся ладить снасть, но потом, пройдясь по берегу, обнаружил остающиеся после отлива естественные ванны с морской водой, в которой застряло до прилива немало рыбы, бросил заниматься ерундой. Думал соорудить острогу, но даже этого не понадобилось — довольно крупных рыбин можно ловить руками, в крайнем случае — приспособленной на роль невода старой драной футболкой. Так я и поступил, выбирая из улова тех, что выглядят попривычнее для моего не слишком искушённого в морской зоологии, старательно избегая пёстрых тропических созданий самых разнообразных форм и расцветок — взгляду — не хватало ещё травануться какой-нибудь местной рыбой-фугу…