Коснуться лица убийцы

«Привет, Эмма».
Это было не случайное совпадение. Это было приглашение. Или вызов. Или и то, и другое.
Она вышла из ванной, стараясь дышать ртом. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли три спирали на сердце — человеческом или свином, неважно. Метка была настоящей. А это значило, что убийца не просто психопат. Убийца знал о метках то, чего не знала даже она.
  
— Оливер, — сказала она, не открывая глаз. — Найди мне хозяина этой квартиры. Кто здесь жил. Кто пропал. Мне нужно имя.
— Уже ищем. Соседи говорят, жил мужчина. Один. Лет сорока. Никто не знает ни имени, ни работы. Держался особняком.
— Как и тот, первый. И женщина из парка. Все трое — одиночки. Без близких, без свидетелей.
— Думаешь, серийный?
— Думаю, хуже, — Эмма открыла глаза. — Думаю, нас пригласили на представление. И сейчас играет первый акт.
Она посмотрела на дверь ванной, за которой на зеркале сохла надпись её именем. Кровь уже начала темнеть, превращаясь в бурую корку. Через несколько часов её сотрут, отправят на анализ, но это ничего не даст — ДНК, скорее всего, окажется человеческой, но не будет совпадать ни с одним из известных образцов. Эмма знала такие дела. В них всегда были ритуалы, символы и послания. И всегда — тупик.
Но сегодня тупик смотрел на неё с зеркала и улыбался её собственными губами.
— Я хочу осмотреть квартиру ещё раз, — сказала она. — Одна.
Оливер помедлил, но кивнул:
— Пять минут. Потом приедет группа.
Эмма дождалась, пока он выйдет в коридор, и осталась одна. Сняла перчатки — сначала левую, потом правую. Сунула их в карман. Глубоко вздохнула.
И пошла обратно в спальню.
Кровь хлюпала под подошвами ботинок. Она подошла к кровати, посмотрела на сердце. Не касаясь. Пока не касаясь. Потом перевела взгляд на стены — на брызги и мазки, на пентаграмму под потолком. Кто-то старался. Кто-то был терпелив. Кто-то хотел, чтобы это увидели.
Она вышла в коридор, заглянула в кухню. Чисто. Идеально чисто. Чашка с чаем — остывшим, но нетронутым. Хлеб в хлебнице. Масло на тарелке. Кто-то пил чай незадолго до того, как всё случилось. Или не кто-то. Или не пил. Или чай поставили специально.
Ванная. Зеркало. «Привет, Эмма».
Она поднесла руку к стеклу, но не коснулась. Остановилась в миллиметре. Чувствовала холод, исходящий от поверхности. И что-то ещё. Какое-то шевеление на границе сознания — как будто дар пытался пробиться через стекло, не дожидаясь касания.
— Не сейчас, — прошептала она. — Пожалуйста, не сейчас.
Она опустила руку. Натянула перчатки. Вышла из ванной.
Оливер стоял у входной двери, разговаривал по телефону. Увидев её, закончил разговор и убрал трубку.
— Хозяина звали Уильям Джонс, — сказал он. — Сорок три года. Безработный. Судимостей нет. Вчера вечером заходил в магазин у дома — купил хлеб, молоко, сигареты. Больше его никто не видел.
— Тело найти, — сказала Эмма. — Сердце не появляется из ниоткуда. Где-то здесь, в радиусе километра, есть труп без сердца. Найдите его, и у нас будет больше, чем метка на органе.
— Уже ищем.
— И Оливер...
Он обернулся.
— Надпись в ванной. Сделайте снимки со всех ракурсов. И не стирайте, пока я не скажу. Мне нужно... подумать.
Она вышла на лестничную клетку, вдохнула холодный воздух подъезда. Запах крови остался там, за дверью. Но Эмма знала: он будет преследовать её ещё долго. Не только на одежде — в голове. В тех образах, которые она пока не видела, но которые уже стучались изнутри.
«Привет, Эмма».
Кто-то знал её имя. Кто-то знал, что она придёт. И этот кто-то оставил ей послание на зеркале, в доме без трупа, но с сердцем.
Она спустилась во двор, достала телефон. Нашла номер Милы — но не нажала «вызов». Подруга сейчас спит, видит сны про Диму и хомяка, и не нужно впускать её в этот кошмар. Нашла номер Питера — но и ему нельзя. Он на ДТП, у него свои мёртвые.
Осталась только Зефирка. И тишина.
Эмма села на скамейку во дворе, под старым тополем, и уставилась на свои руки в перчатках. Под ними был дар, который она так долго училась контролировать. Дар, который позволял видеть чужую смерть. И сегодня этот дар столкнулся с чем-то, что было хуже смерти.
С чем-то, что знало её имя.
 Глава 6
Утро следующего дня встретило Эмму серым, безнадёжным светом, который пробивался сквозь щели в шторах, как вода сквозь пальцы. Она не спала. Вернее, спала — урывками, по двадцать минут, просыпаясь от того, что сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояло зеркало с её именем. Зефирка всю ночь просидела рядом, положив голову ей на ногу, и это было единственное, что удерживало Эмму в реальности.
Она приехала в морг раньше обычного — к восьми, когда даже Эва ещё не допила свой первый кофе. В лаборатории было тихо и холодно, как в склепе. Эмма села за стол, открыла папку с вчерашними анализами, но не видела ни одной цифры. Перед глазами стояла пентаграмма на потолке. Кровавая, жирная, правильная.
В десять в дверь постучали.
— Войдите, — сказала Эмма, не поднимая головы.
Вошли двое. Питер — в расстёгнутом пальто, с тёмными кругами под глазами, но с той энергией, которая появлялась у него только в экстренных случаях. Оливер — за ним, более сдержанный, с папкой в руках и выражением лица человека, который готовится сообщить плохие новости.
— Без стука уже не зайти? — спросил Питер, закрывая за собой дверь.
— У меня дверь всегда открыта, — ответила Эмма. — Для живых.
— А для мёртвых?
— Для них отдельный вход.
Питер усмехнулся, но улыбка вышла кривой. Он подошёл к столу, сел на край, не спрашивая разрешения. Оливер остался стоять у стены.
— Мы всю ночь искали тело Уильяма Джонса, — сказал Питер без предисловий. — Ничего. Ни трупа, ни живого человека. Пусто.
— Как пусто? — Эмма нахмурилась. — А кровь в квартире? Анализы подтвердили?
— Кровь — его. Группа, ДНК — всё совпадает. Потерял он её много — литра полтора, не меньше. При такой кровопотере выжить невозможно. — Питер почесал затылок. — Но тела нет. И сердце... сердце свиное.
Эмма медленно выдохнула. Свиное. Она предполагала, но надеялась, что ошиблась.
— То есть, — сказала она, — у нас есть кровь человека, которого нет ни среди живых, ни среди мёртвых. И есть свиное сердце с меткой, которое лежит на его кровати.
— В точку, — кивнул Оливер.
Эмма встала, прошлась по кабинету. Три шага туда, три обратно.
— А послание? — спросил вдруг Питер. — На зеркале. Твоё имя.
Она остановилась.
— Что с ним?
— Ты не находишь это странным?
Эмма посмотрела на него в упор. Питер не отвёл взгляд — он вообще не умел отводить взгляд, когда задавал неудобные вопросы. Они дружили с детства, и это давало ему право спрашивать почти о чём угодно. Но не об этом.
— Питер, — сказала она медленно, — ты что, меня подозреваешь?
Повисла тишина. Оливер замер у стены, стараясь не дышать. Питер молчал несколько секунд, потом вдруг рассмеялся — невесело, скорее нервно.
— Нет, Эм. Конечно, нет. Просто... это странно. Всё это странно. Мы столкнулись с чем-то, чего не понимаем. Кровь есть — тела нет. Сердце есть — но свиное. Метки есть — а кто их ставит, непонятно. И вдруг — твоё имя на зеркале. В пустой квартире. Без свидетелей.
— Я здесь ни при чём, — сказала Эмма тихо, но твёрдо.
— Я знаю, — ответил Питер. — Извини. Просто... я не знаю, что делать. И как себя вести. Мы вслепую, Эм. Полностью вслепую.
Она подошла к нему, села рядом на край стола. Их плечи почти касались.
— Мы справимся, — сказала она. — Мы всегда справлялись.
  
— Когда мы имели дело с обычными убийствами — да. А здесь?
В этот момент зазвонил телефон Оливера. Он извинился, вышел в коридор. Эмма и Питер остались вдвоём — сидели на столе, как в детстве на заборе, когда мир был проще, а смерти случались только у стариков и больных.