Исцеление Вечностью (СИ)

— Да-а… — подала, наконец, голос Вера. — Как же многого еще, оказывается, я не знала!
Александр посмотрел на нее и снова улыбнулся:
— То ли еще будет! Но что мы все о смерти да смерти? Рано нам с тобой о ней говорить! Нам еще в этой жизни надо немало сделать. Так что лучше давай ешь, набирайся сил и поскорей выздоравливай!
Он взял самое большое яблоко, старательно протер его полотенцем и протянул Вере.
— Нет, — покачала головой та. — Хоть это и самая любимая моя вещь, не могу.
— Может, кожуру снять? — предложил Александр.
— Да нет! — вздохнула Вера. — Все равно не получится…
— Ну хоть кусочек! — продолжал настаивать Александр. — Знаешь, как мой отец меня с детства учил: «Яблоко, съеденное натощак, прибавляет год жизни!»
При этих словах в глазах Веры загорелась надежда. Она протянула руку, взяла крошечный кусочек, который с готовностью протянул ей Александр, положила в рот, тщательно разжевала, но при попытке проглотить закашлялась…
— Нет…Видно, мне уже не прибавить даже частичку этого года! — когда приступ кашля прошел, прошептала она. И на ее глазах появились слезы.
— Вера, прекрати мне такие настроения! — нахмурился Александр и достал из кухонного стола терку: — Давай я тебе тогда из него хоть пюре натру!
— Нет! — отказалась Вера, с сожалением глядя на яблоко. — Это уже совсем не то. Да и не натощак. Я ведь уже и воду с таблетками пила, и кусочек хлебка, размоченного в ней, съела…
Она терпеливо дождалась, когда Александр закончит читать молитвы после вкушения пищи, и просительно сказала:
— Ты вот что… иди-ка ты поскорей на работу!
Александр с недоумением взглянул на хозяйку, и та, торопливо поправляясь, объяснила:
— Ведь тогда скорее вернешься. И мы будем снова читать акафисты и молитвы! Я чувствую, сейчас для меня — это самая лучшая еда и лекарства!..
10
На следующее утро Клодий протрезвел, и Альбин несколько дней рассказывал ему о Боге, о сотворении мира, первородном грехе и приходе Христа, чтобы спасти человечество.
— Странно, — удивлялся тот. — Я много читал разных книг о разных верах. Но никогда не слыхал ничего подобного!
— В этом нет ничего странного, — отвечал Альбин. — Все это было открыто Богом иудеям и сначала передавалось устно. А потом было записано. Если хочешь, я могу достать тебе и эти Священные книги.
— Да можно будет почитать на досуге… — делая вид, что зевает, уклонялся от прямого ответа Клодий.
И Альбин продолжал пересказывать ему то, что когда-то читал или слышал сам.
Клодий внутренне сопротивлялся и искал малейшую зацепку, чтобы уличить его в неправде.
— Не понимаю, если все так логично, просто и очевидно, как ты говоришь, — наконец не выдержал он, — то почему иудеи не признали Мессию?
— Не я говорю, а Священные книги!
— Тем более!
— Видишь ли…
И опять с утра до вечера Альбин говорил о том, что в то время, когда даже язычники ожидали Мессию, иудеи, ослепленные фарисейским лжеучением, не способны были познать времени посещения своего свыше. Более того, когда явился Христос, совершилась страшная трагедия! Подумать больно: избранный иудейский народ, в течение многих веков только и живший ожиданием Мессии, не узнал и не признал Его! Иудеи, возжелавшие земной власти и славы, желали видеть Христа могущественным земным царем, который освободит их от власти римлян и покорит им весь мир так, что они будут властвовать над всеми народами! А Он, родившись в простых яслях, пришел на землю для того, чтобы Своим примером, словом, делами и страданием научить людей любить Бога и друг друга… Вот поэтому, вместо того, чтобы слушать Христа и видеть те бесчисленные чудеса, которые Он творил, они только и старались изыскивать нарушения своих мелочных правил и уличать Его в этом!
— Каких таких правил? — спрашивал Клодий, и Альбин обстоятельно отвечал, что израильские законники, подавляя дух веры буквой мертвой обрядности, выставили на первый план — соблюдение мельчайших обязанностей. Они принялись трактовать Священное Писание в угоду только своим земным интересам. Один раввин, например, хвастал тем, что может дать до пяти тысяч толкований только на один стих из него! В итоге они до самых ничтожных мелочей рассчитали, что можно и чего нельзя делать в субботу, которая раньше имела возвышенный характер духовного и телесного покоя и посвящения ее на служение Богу. Сами они порой пускались на хитрость, чтобы обойти свои же законы и правила. Например, им нужно было пройти или проехать в субботу немалый путь. А раввины разрешали лишь небольшое количество шагов, делая исключение лишь для путешествующих по воде. И что же они делали? Клали на спины мулов или ослов бурдюки с водой, и без угрызений совести садились на них, и преодолевали любые расстояния в запрещенный день «на воде»!
 
Дождавшись, когда Клодий отсмеется, Альбин, призывая его к серьезности, продолжал:
— Не укоряя и даже поощряя друг друга в этом, они не делали никаких снисхождений Христу. Например, однажды Он проходил в субботу через засеянное поле, и ученики Его, проголодавшись, принялись срывать колоски и есть, растирая руками. Казалось бы, ну что в этом такого? Но тут же последовал упрек книжников и фарисеев: что они делают?! Ибо они приравняли срывание колосков к жатве, а перетирание их руками — к молотьбе. В другой раз, когда Христос сказал исцеленному: возьми постель твою и иди, то это тоже сочли преступлением, за которое, по их мнению, нужно было побивать камнями! Ведь даже из дома в субботу нельзя было выходить с иглой или надевать сапог, подбитый гвоздями!
Клодий, слушая, удивлялся, возмущался, и Альбин воодушевленно говорил:
— Только немногие благочестивые и праведные люди ожидали Христа со смирением, верою и любовью. Некоторые из них сделались Его учениками. Иные крестились потом. А завершилось все это тем, что многотысячная толпа, по наущению своих духовных вождей и учителей, в конце концов предпочла Христу Спасителю — разбойника Варавву и завопила прокуратору Понтию Пилату:
«Распни, распни Его!»
О многом еще рассказал своему начальнику Альбин…
Несколько раз к ним подходил с низким поклоном Грифон, но Клодий только отмахивался от него:
— После! Потом!
И, наконец, не выдержал:
— Ну, чего там еще у тебя?
Грифон, сразу засуетившись, обрадованно достал из-за пояса и протянул тяжелый кожаный мешочек-кошель.
— Вот…
— Что это? — недоуменно взглянул не него Клодий.
— Золото…
— Я вижу, что не медь. Зачем?
— Чтобы ты отпустил меня на свободу! — прерывающимся от волнения голосом ответил раб. — Это — мой выкуп…
— А, вон оно что, — понял Клодий и протянул мешочек обратно.
— Забирай!
— Что — мало? — до слез огорчился Грифон и с надеждой взглянул на своего господина: — А если я соберу еще вдвое больше?
— Нет! — отрицательно покачал головой тот.
— А втрое?
— Да хоть в сто раз! Все равно не отпущу!
— Но почему? — простонал Грифон.
— Потому что ты мне нужен! — отрезал Клодий и вновь повернулся к Альбину, собираясь задать новый вопрос.
Но Грифон обежал его и впервые за все время заглянул ему прямо в лицо:
— И как же мне теперь быть?
— Не знаю! — пожал плечами Клодий и, призывая в свидетели отведшего глаза к морю Альбина в том, что он ни при чем, что Грифон у него такой незаменимый раб, усмехнулся. — Сам виноват!
11
Когда Александр подошел к храму, от него как раз плавно отъезжала очень дорогая, даже по московским понятиям, иномарка.
Провожавший ее отец Игорь увидел его и издалека прокричал:
— Александр! У меня для тебя приятная новость!