Высший пилотаж

К концу дня тревога перестала быть фоном. Она стала физической. Сжатый комок под ребрами, сухие губы, ватные ноги. Я почти бежала с последней пары, инстинктивно тянусь к дому как к укрытию. Мне казалось, что если я закрою дверь, то смогу отгородиться от этого давящего предчувствия. Я так отчаянно хотела оказаться в стенах, которые еще хранили его запах. Не подозревая, что мое самое страшное предчувствие уже материализовалось и ждало меня на пороге, прислонившись к стене подъезда в немой, невыносимой позе ожидания.
  
Он стоял там, где его не должно было быть. Не в форме, а в простой темной куртке, но осанка, сведенные плечи, сам способ, которым он уставился на асфальт перед собой, кричали о чем-то неотвратимом. Он не курил. Не переминался с ноги на ногу. Он просто ждал. И когда я приблизилась, заставив себя сделать эти последние шаги, он поднял на меня взгляд.
В его глазах не было ни намека на ту усталую насмешку, ни тени былой искры. Только пустота, усталость до мозга костей и что-то еще, от чего у меня перехватило дыхание еще до того момента, как он открыл рот.
- Мия, - произнес он мое имя, и в его голосе не было интонации. Это был голос человека, который вынес приговор самому себе. – Надо поговорить.
И мир рухнул. Тэ принес весть. И по его лицу было видно – весть не добрую. Внутри все сжалось в ледяной, неживой ком. Я ощутила странную, почти неестественную ясность.
- Говори, - лишь коротко произнесла я, понимая, что не смогу сейчас произнести более одного слова, потому что к горлу подступила удушающая тошнота.
- Мне жаль… - он начал с этой фразы, и это было хуже любых подробностей. – Самолет Чона потерпел крушение на вражеской территории. После падения он не вышел на связь. Он пропал без вести.
Слова повисли в воздухе между нами. Пропал без вести… Но не погиб… Это – неизвестность. Это – надежда, которая бьется в такт паническому стуку сердца. Но лицо Тэ говорило об обратном. В его опущенных плечах, в том, как он избегал моего взгляда, читалась другая, невысказанная правда. Он уже смирился. А мне предложили впасть в отчаянный, безумный оптимизм.
Я кивнула. Один раз. Коротко и резко, отсекая дальнейший разговор. Потом развернулась, вставила ключ в замок. Рука не дрогнула. Я чувствовала себя сторонним наблюдателем, который смотрит, как чья-то чужая, очень спокойная рука открывает дверь.
- Мия… - снова начал Тэ, но я уже шагнула в подъезд.
- Спасибо, что сообщил, - прозвучал мой собственный, ровный, чужой голос. Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным стуком, отрезавшим меня от него, от этого мира, от этой новости.
И вот тогда, в пустой, темной тишине подъезда, когда щелкнул замок, тиски внутри лопнули.
Я не пошла к лифту. Я прислонилась лбом к холодной бетонной стене. Сначала из меня вырвался лишь сдавленный, хриплый звук, похожий на лай. Потом дрожь. Сначала мелкая, как озноб, а потом такая, что зубы застучали. Я вцепилась пальцами в штукатурку, пытаясь устоять на ногах, но колени подкосились. Я сползла по стене на холодный кафельный пол.
И тогда это пришло. Не плач, а ураган. Беззвучные рыдания, сотрясавшие все тело так, будто меня рвало изнутри черной, отчаянной пустотой. Слез не было – только сухие, разрывающие горло спазмы. Я билась затылком о стену, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь извергнуть из себя этот ужас. Но он оставался внутри, разъедая все на своем пути.
Я не кричала… Кричать было слишком громко для этой абсолютно, всепоглощающей тишины, что воцарилась у меня в голове. Мир не рухнул с грохотом. Он рассыпался в беззвучную, мелкую пыль. И я лежала в этой пыли на полу подъезда, опустошенная и разбитая, пока приступ не сменился леденящей, тотальной пустотой. Только тогда я поднялась, на автомате отряхнула колени и, не видя ничего перед собой, поплелась к лифту, чтобы взорваться с новой, уже безудержной силой в четырех стенах, которые теперь были не убежищем, а склепом.
Глава 6 
Тэ
До этого самого момента вы считали, что это красивая и трагичная история любви Мии и Чона. Но это не так… Это моя история.
В жизни я совершил много вещей, за которые точно не стоит гордиться. Женщин было столько, что по пальцам не сосчитать. Я участвовал в боевых вылетах, где мне приходилось убивать. Но, пожалуй, главная вещь, которая преследовала меня, стало мое предательство. Ведь предательство… По-другому это не назовешь, когда влюбляешься в женщину лучшего друга. Это произошло не сразу. Точнее сказать, я слишком долго это отрицал в своем сердце.
Все началось не по стандартному сценарию романа. Не с поцелуя и не с прикосновения, даже не со взгляда. Все началось с тишины, что повисла в спортзале, когда я понял, что Чон описывал не абстрактную девчонку, а ее. Ту самую, что ждала его у мотоцикла. И в этой тишине внутри меня что-то треснуло. Не от зависти. А от страха. Потому что я вдруг осознал, что слушаю не болтовню влюбленного идиота, а приговор. Приговор моему покою. Моей простой черно-белой вселенной, где есть брат, небо, работа и мимолетные подруги, имена которых необязательно вспоминать наутро. В его словах «я женюсь» прозвучало что-то окончательное. И часть этого «окончательного» уже жила во мне, как невыявленная болезнь, и только сейчас дала о себе знать ледяным уколом под ребра.
Я боролся. Будь оно неладное, как я боролся. Я злился на него за эту слащавую влюбленность. На нее – за каждый ее взгляд, брошенный в его сторону, за каждую улыбку, которая была не для меня. Я пытался превратить ее в очередную «девчонку» в своих глазах. Маленькая, хрупкая, теряется в толпе – ну и что? Но это не работало. Потому что, когда я увидел ее на парковке той ночью, моей первой мыслью была не «Чона», а «моя». И тут же – свинцовый удар стыда. Я флиртовал с ней отчаянно, грубо, пытаясь осквернить это чувство, свести его к привычному уровню. А когда понял, кто она, мое «присмотри» было не только приказом брату. Это был крик моей парализованной совести: «Убери ее от меня. Потому что я не справлюсь».
На аэродроме, перед тем роковым вылетом, я видел, как он смотрит на нее у ворот. И в его взгляде не было ни капли сомнения. Только чистая, абсолютная вера. Вера в нас, в меня, в то, что я прикрою ему спину. А я в этот момент думал не о тактике, а о том, как тень ее ресниц ложится на щеки. Это была моя первая и последняя измена в небе. Я изменил ему мыслью. А потом… потом был бой, моя победная реплика, мой проклятый миг расслабления. И тот второй самолет, который я просмотрел. Я кричал ему «Уходи!». Но иногда мне кажется, что кричал я слишком поздно. Слишком поздно для него. Слишком поздно для того, чтобы искупить ту единственную, непростительную мысль.
Теперь я ношу эту правду, как осколок в груди. Он режет при каждом вдохе. Я принес ей эту весть не только как друг и сослуживец. Я принес ее как виновный. Я стою у ее двери, и мне хочется не сообщать о пропаже, а кричать: «Прости! Прости, что позволил ему умереть! Прости, что смотрю на тебя и не могу дышать!». Но я молчу. Потому что единственное право, которое у меня осталось – это быть для нее тенью своего друга. Ее последней связью с ним. И это – моя расплата. За предательство. За любовь. За тот самый миг, когда я увидел ее одну в свете фонарей и на секунду представил, что эта ночь могла бы быть нашей.
А дальше – месяц расплаты.
Я держался от нее подальше. Как преступник от места преступления. Работа, вылеты, тренажерный зал, ночь в общаге с пустым взглядом в потолок. Я думал, что если не видеть ее, то и мысль утихнет. Глупость. Она только разгоралась, питаемая виной, что где-то там, в четырех стенах ее квартиры, происходит что-то важное – ее жизнь, ее страдания – и я обязан это видеть. Чтобы страдать вместе. Чтобы мучиться больше.
  
Весна пришла внезапно. Я завел мотоцикл и рванул за город, пытаясь оставить все позади, ну или чтобы закончить все быстро и безболезненно. Я не смотрел на спидометр. Просто выжимал максимум из этой штуковины, в надежде, что ветер унесет за собой все, что я хранил в своей голове. Все, что мучило меня все это время. Мне было неважно, куда я приеду, закончится ли у меня бензин, влечу ли я во встречную машину, я просто устал от всей этой ноши. Катил на автопилоте, не думая о пути, но руки по привычке маневрировали, объезжая кочки. Сердце кольнуло тревогой. Не за себя, а от мысли, чтобы сказал Чон, увидев, как я размениваю свою жизнь. Я свернул с трассы за старый аэродром, где было нереально разогнаться. И просто покатился по ямам, пытаясь затупить дурные мысли, пока не заметил озеро…