Наследник 4 (СИ)

— Зря ты это, княже! — прошипел он так, чтобы не слышали простые ратники. — Великую ошибку совершил! Надо было сразу нападать, пока они в смятении от нашего прихода! Надо было рубить, пока горячо! А теперь ты дал им время опомниться! Предупредил их! Они же теперь поразбегутся по лесам! И гоняйся за ними потом до зимы!
Он был прав. С точки зрения старого, опытного воеводы, я только что выбросил наш главный козырь — внезапность. Но он мыслил, как полководец. А я — как правитель.
  
Я остановил коня и посмотрел на него спокойно, без тени гнева.
— Они не разбегутся, князь. Им некуда бежать. Вокруг — враждебная им земля, впереди — мое войско. Я дал им не время, а сомнение. Которые будут грызть их изнутри всю ночь. Пусть теперь их атаманы спорят до хрипоты: ехать ко мне на поклон и рисковать головой или ждать, пока я приеду к ним с мечом, и тоже рисковать головой. Пока они спорят — они не воюют. А мы будем действовать.
Воротынский нахмурился, все еще не убежденный, но уже сбитый с толку моей логикой. Он молчал, и я понял, что спора больше не будет.
Я не стал ждать, пока князь Воротынский найдет новые возражения. Развернув коня, я поехал в центр лагеря, который уже гудел, как растревоженный муравейник.
Первым я подозвал к себе Савку Кожицу и нескольких посадских людей, что последовали за мной из города.
— Савка! — обратился я к нему. — Мне нужны два-три дощаника. Легкие, быстрые. И люди, знающие реку, как свои пять пальцев. Туда стрельцов посадим, и будет дозор по воде, ниже и выше по течению. Чтобы ни одна лодка от казаков не прошла, ни вверх, ни вниз. Мы должны запереть их и с реки.
— Будет сделано, княже, — коротко и по-деловому ответил Савка и, не теряя ни минуты, отправился в город исполнять приказ.
Тут же я повернулся к Скопину-Шуйскому, который ждал моих распоряжений.
— Михаил Васильевич! Твоя задача — земля. Организуй конные дозоры. Частые, подвижные, по три десятка в каждом. Оцепите их острожки. Мы должны быть их тенью. В бой не вступать, но и мыши не давать проскользнуть. Пусть знают, что они в клетке.
— Понял, князь, — кивнул Михаил и отправился к своей коннице.
Наконец, я подъехал к Елисею. Он уже стоял рядом со своей пестрой ватагой скоморохов, которые, почуяв дело, прекратили кривляться и смотрели на меня с хитрым ожиданием.
— Елисей. Твоя очередь, — сказал я. — Бери сотню всадников для охраны и шутников. Надо объехать все их острожки. Не лезьте на рожон, но так, чтобы вас было хорошо слышно.
Я наклонился к нему.
— Кричите им правду! Что царь Дмитрий помер от рук изменников Шуйских! Что бояре собирают Земский собор, чтобы выбрать нового, всенародного царя! Что у царя Федора не было сына, только дочь, и та померла, и все об этом ведают! А у их «Петра» борода до пояса и на девку он никак не похож!
Я выпрямился и обвел взглядом скоморохов.
— Шумите, пойте, смейтесь, дразните. Сведите их с ума, чтобы слухи пошли гулять.
На лице главаря ватаги расцвела самая паскудная из ухмылок. Это был приказ, который им был по душе.
Елисей коротко кивнул, собрав свою странную процессию, и двинулся исполнять приказ. А там время обедни настало. Перекусив немного, я решил объехать лагерь. Лагерь гудел, отправлялись конные разъезды. Кто-то отдыхал, где-то готовили еду.
Заехав на небольшой холм, я оглядывал округу.
С другого края лагеря, ко мне поднимался дядя Олег.
— Дощаники на воде! — бодро доложил он. — Стрельцов посадил зорких. Мышь по реке не проскочит, ни вверх, ни вниз.
— Добре, — кивнул я.
Все было сделано.
Я стоял на этой земле, человек из другого времени, между осажденным городом и армией разбойников, на берегу великой реки, что была самой кровью этой страны. И в этот момент я, как никогда раньше, почувствовал невероятную тяжесть и невероятную ценность того, за что взялся биться. Не за власть, не за титул. За все это. За эту темную реку, за этот город, за эту огромную, страдающую землю.
— Княже?
Я вздрогнул и обернулся, моя рука сама легла на рукоять пистоля. Вперед шагнула высокая и сухая фигура. Рядом с ним — пара вооруженных ополченцев. Кузьма Минин.
— Кузьма, — ответил я, убирая руку с оружия.
— Речной дозор решил глянуть, — просто объяснил он, подходя и становясь рядом со мной. Он тоже посмотрел вперед на казацкие острожки. — Окаянные, землю нашу топчут.
Мы долго молчали, глядя на один и тот же пейзаж. Это молчание было красноречивее любых слов.
— Люди тебе верят, княже, — наконец произнес он, не поворачивая головы. — Сегодня на площади ты им не просто надежду дал. Ты им веру вернул.
— Они сами ее отстояли. Я лишь пришел, чтобы закончить.
— Они, княже, не просто город защищали, — Минин говорил тихо, но каждое слово его было весомым. — Они веру защищали. Что есть еще на Руси порядок и правда. Что не все продается и не все покупается. Что есть вещи, за которые стоит умирать.
Я посмотрел на этого сурового, простого мужика. В нем не было ни капли боярской хитрости или дворянской спеси. В нем была та самая земляная, корневая сила, на которой и держалось это государство. Я чувствовал к нему огромное уважение.
— Ради этой правды мы здесь и стоим, Кузьма, — тихо ответил я.
Он коротко кивнул, и я понял, что в этот момент наш союз стал чем-то большим, чем просто военная необходимость.
— Что ж. Пойду я, княже, — сказал он. — Утро вечера мудренее.
Он поклонился и так же тихо, как и появился, ушел со своими людьми. А я еще долго стоял на берегу, но теперь не чувствовал, что этот груз только на моих плечах — мне было с кем разделить ношу.
Я вернулся в свой шатер. Чувство удовлетворения от разговора с Мининым смешивалось с напряжением ожидания. Я расстелил на столе грубый чертеж окрестностей Нижнего, на котором углем были отмечены предполагаемые расположения казачьих острожков, и при свете одинокой свечи снова и снова проигрывал в уме возможные ходы.
Полог шатра откинулся, и внутрь вошел Василий Бутурлин, мой верный помощник.
— Княже, — доложил он, — прибыли первые гонцы от дозоров князя Скопина-Шуйского.
— Говори, — не отрываясь от чертежа, бросил я.
— За всеми основными дорогами и бродами, ведущими от острожков, присматриваем. В казачьих станах видно сильное движение, спорят у костров, похоже, на кулачках сходятся. Явно обсуждают произошедшее днем. Но, — Бутурлин сделал ударение, — попыток прорваться или убежать нет. Сидят на месте.
Я с удовлетворением кивнул.
— Хорошо. Быть наготове и на всякий случай с утра стол накрой, большой, с яствами, а то вдруг и правда гости пожалуют, — хмыкнул я.
Не успел Бутурлин выйти, как полог снова откинулся, и в шатер, неся с собой запах ночной прохлады и конского пота, шагнул Елисей. Он был покрыт пылью, но глаза его горели азартом.
— С возвращением, — сказал я. — Докладывай.
— Мы объехали все острожки, княже, — начал он, и в уголке его губ притаилась усмешка. — Представление дали, как ты велел.
— И как? — улыбнулся я.
— Сначала не оценили. Ругались, из пищалей в нашу сторону палили, но издалека, не доставали. А потом… затихли. И стали слушать. Особенно когда им скоморохи спели песню про «царевну-бородатую», что ищет трон своего батюшки Федора.
Я хмыкнул.
— В последнем стане, когда мы уезжали, уже было слышно, как они меж собой грызутся. Подслушали. Одни кричат: «Надо ехать к князю на поклон, он правду говорит!», другие — «Измена! Продались боярам!». Они расколоты. К утру будут готовы или сдаться, или перерезать друг другу глотки.
— Добро, — сказал я. — Это все, что мне было нужно. Иди отдыхай, Елисей. Ты заслужил.
  
Он молча поклонился и вышел.
Я остался один. Теперь у меня была полная картина. Враг заперт снаружи сетью дозоров Скопина. Изнутри его разъедает яд сомнений и страха, который занесли мои скоморохи. План работал. Работал идеально.
Я прилег на походную кровать, даже не раздеваясь, и провалился в тяжелый, чуткий сон. Ночь прошла в напряженном ожидании. Казалось, я только закрыл глаза, как меня вырвал из дремы тревожный, пронзительный крик дозорного с вала: