Наследник 4 (СИ)

  
Глава 13
 
Глава 13
— С чего ради⁈ — прохрипел он, пытаясь приподняться. — В чем моя вина⁈ Я требую суда боярского!
Я усмехнулся.
— Ниже, — бросил я сторожам. Один из них надавил ему на затылок, заставляя почти уткнуться лицом в пол.
Я медленно подошел и, не говоря ни слова, поставил ногу в тяжелом сапоге ему на голову, слегка надавив и впечатывая его щеку в ковер.
  
Головин замер, перестав дышать. В палате повисла звенящая тишина.
— Вот так и поговорим. — Мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине каждое слово весило пуд.
Я чуть усилил нажим.
— А то ты не знаешь, в чем твоя вина?
— Не ведаю… — выдавил он. — Клевета это… навет…
Он все еще упорствовал. Жалкий, раздавленный, но все еще пытался цепляться за ложь.
— Навет? — Я наклонился, не убирая ноги. — А печать твоя, казначейская, на грамоте о моей поимке — тоже навет? Той самой грамоте, с которой Мацей ко мне сегодня утром явился?
Головин дернулся.
— Я… меня принудили… — прохрипел Головин.
— Молчи, — оборвал я его. — Мацей, Василий Петрович, оказался на редкость разговорчив. Особенно после того, как на дыбу подвесили. И пан Мнишек поет соловьем, спасая свою никчемную шкуру. Рассказать, что они поведали? Про то, как ты ему о казне пустой плакался? Про то, как Мацей тебя за жабры взял, зная о твоем воровстве?
Головин обмякал все больше.
Упоминание о том, что его сдали, стало последней каплей. Его сопротивление иссякло.
— Я… я все скажу, княже… — прошептал он в пол. — Все напишу… Только… не губи…
Я убрал ногу.
— Деда, — не глядя на трясущегося казначея, сказал я. — Позови дьяка Сутупова. С пером и бумагой. Пора записывать.
Дед молча вышел. Головин остался на коленях, тяжело дыша и не смея поднять головы. Я сел на лавку, давая ему несколько мгновений, чтобы осознать свое положение. Страх — лучший помощник в таком деле.
Вскоре в палату вошел Богдан Сутупов. Увидев казначея на полу, он побледнел, но, поймав мой взгляд, поспешно поклонился и устроился за небольшим столом, разложив письменные принадлежности.
— Пиши, Богдан Иванович. Слово в слово, — приказал я и снова повернулся к Головину. — Начнем по порядку, Василий Петрович. Сколько ты из казны украл за время службы при покойном государе? Отвечай.
— Княже… помилуй… — пролепетал он.
— Сколько? — отрезал я.
Головин сглотнул.
— Тысяч… тысяч пятьдесят… может, с небольшим.
Даже я, готовившийся к худшему, внутренне содрогнулся. Пятьдесят тысяч рублей! Это была колоссальная сумма, на которую можно крепость поставить да пару полков полностью снарядить.
— Серебром? Али рухлядью? — продолжил я допрос, голос мой оставался ровным.
— И серебром, княже, и соболями, и иным товаром… — Он начал говорить быстрее, словно прорвало плотину. — Что труднее сосчитать, то и брал… Пошлинные недоимки списывал за долю малую, цены для царского двора завышал… Выделял мало из казны, а писал много.
— Где прячешь?
— В подклете у себя на подворье… да у шурина в Коломне часть… Все отдам, княже! До последней полушки!
— Отдашь, — кивнул я. — Теперь главное. Кто еще? Кто с тобой воровал? Имена.
Головин замялся, его взгляд забегал. Это был последний рубеж — сдать подельников.
— Не тяни, Василий, — надавил я. — Или мне отдать тебя деду на «беседу»? Он у меня старой закалки, разговоры любит долгие.
Казначей вздрогнул и торопливо закивал.
— Дьяк Янов, что в Поместном приказе сидит… Ефимьев Семен… Нелюбов Василий… Да многие… Кто от подношений не отказывался, кто сам приворовывал…
Сутупов едва успевал скрипеть пером, записывая имена. Картина вырисовывалась страшная — прогнила вся верхушка приказной системы.
— Хорошо, — прервал я его. — Теперь о другом. Сколько сейчас в государевой казне осталось? По-честному.
— Мало, княже… очень мало… — Головин съежился еще больше. — Тысяч сорок.
— Почему так мало? Куда тратилось? — нахмурился я.
— Так… на пиры эти свадебные ушло много… на наряды царице и ейным ляхам… на подарки Мнишеку. Государь не считал, велел давать, сколько просят. А они просили много. Казна почти вся и разошлась…
Я стиснул зубы. Значит, я сел на пустой сундук. Это сильно осложняло дело.
— Последний вопрос, Василий Петрович. Что Мацей пообещал тебе за помощь? За грамоту, за печать твою?
— Место… место в новой Думе, когда государыня Марина Юрьевна править станет, — выдавил Головин. — И долю малую с новгородских и псковских торговых пошлин… Сказал, что скоро вся торговля с Европой через их руки пойдет.
Теперь все встало на свои места. Это был не просто бунт, а продуманный государственный переворот с далеко идущими планами.
— Все записал, Богдан Иванович? — повернулся я к дьяку.
— Все, князь Андрей Владимирович, — тут же кивнул он.
— Дай ему. Пусть руку приложит.
Сутупов протянул лист Головину, и тот приложился малой печатью.
Я взял документ, внимательно прочел, посыпал песком и аккуратно свернул.
«Вот и поводок для всей приказной своры. И удавка для поляков», — подумал я с мрачным удовлетворением.
— Увести, — бросил я сторожам. — Деда, собери малый совет, Воротынского и Власьева еще туда да наших.
Интерлюдия. Поздей.
С Головиным все просто оказалось, на подходе к кремлю его прихватили под белы рученьки. Я лично отвел его к одной из палат, запер, а там и сторожей поставил, наказав, чтобы и мышь мимо них не проскользнула. На душе было муторно, но и спокойно — одна змея в мешке.
Только я вышел из дворца, как из полумрака вынырнул Елисей. Проныра, а не человек, всегда там, где нужен.
— Голова, — зашептал он, и глаза его азартно блестели. — Пока ты с Головиным возился, я тут посидел со слугами да со стольниками, что при бывшей царице служили. Поспрашивал, посулил…
— И? — прервал я его.
— Главный их чернец, духовник Марины, пан Савицкий. Его мы уже взяли, молчит. Как воды в рот набрал. Но слуги его все рассказали. Вся остальная их братия отсиживается на подворье у польского посла, пана Гонсевского. Уверены, что там их никто не тронет, да и искать не будут.
«Подворье посла… — мелькнула мысль. — Змеиное гнездо. Если я сейчас пойду к племяннику за приказом, можем упустить время. Чернецы эти не дураки, разбегутся еще поди. Нет. Решать надо здесь и сейчас. Андрей дал мне дело, мне его и доводить до конца».
— Народ собирай, живо. В гости наведаемся, — приказал я.
И через десяток минут почти семь десятков было готово. И из полка, и Агапка со своими, и люди Волынского, и три десятка стрельцов.
Мы выехали в сторону польского подворья. Разговор с послом предстоял не из легких, но теперь, когда главные изменники сидели по подвалам, я чувствовал в себе силу и правоту. Мы на своей земле. И никакое посольское право не укроет шпионов и смутьянов.
Москва гудела. Ото всех церквей доносился тяжелый, скорбный колокольный звон. Он не призывал к молитве, а будто бы давил на плечи, расползаясь по улицам вместе с утренним туманом. Люди толпились на углах, у ворот монастырей, на площадях. Лица у всех были растерянные, испуганные. Кто-то плакал в голос, кто-то крестился, глядя на маковки церквей. До нас долетали обрывки разговоров:
— Не верю! Не мог государь умереть! Он молодой, здоровый…
— Ляхи погубили! Точно тебе говорю, извели своими бесовскими яствами!
— А я слышал, бояре-изменники руку приложили…
— Что ж теперь будет-то, Господи…
«Как натянутая тетива, — подумал я, глядя на эти толпы. — Один громкий крик, одна искра — и снова полетит стрела бунта, только теперь уже не пойми в кого. Племянник прав, нужно душить гадину быстро, пока город в горе, а не в ярости».
  
Подворье посла было настоящей крепостью: высокий каменный забор, массивные ворота, на которых дежурила собственная стража — усатые ляхи в кунтушах и с саблями на боку. С нахрапа такие не возьмешь.