Исход благодати (СИ)

Морок вызывал у Эстева мурашки. Этот мужчина никогда не впадал в ярость, не кричал, хоть частенько повышал голос, не разражался сквернословной бранью. Его любимым словечком было “болван”. Оно заменило Эстеву имя и фамилию. Морок был холодный, как колодезная вода, требовал, сверлил острым черным взглядом, а нагайка в его руках жалила словно змея. Он был похож на учителя письма из детства Соле. Тот тоже редко кричал, но при этом вызывал странный оцепеняющий ужас.
— Он — демон Гаялты, — пожаловался однажды Соле Рихарду, выгребая навоз из стойла. — Вместо крови у него лед, а в полнолуние, зуб даю, он обращается в ворона и охотится за душами спящих.
Рихард прыснул, оперевшись о лопату:
— Только ему это не скажи, он тебе покажет и Гаялту, и воронов… Что, треснул тебя? Или что?
Эстев горестно вздохнул. Видеться с вожаком ему приходилось гораздо чаще, чем хотелось бы. Морок сказал, что возьмется за его обучение, и это не было пустыми словами. Спустя пять дней после битвы с мечниками, спозаранку брюнет грубо растолкал толстяка и заставил сквозь туман и идти за ним.
— Пошли, болван. Надо сделать из тебя человека.
У Эстева затряслись поджилки от ужаса.
— А ваша рана? — робко уточнил он.
— Какая рана? — процедил Морок, обернувшись.
Соле сразу осекся, вспомнил о зеленом пятне на платке. Не дождавшись ответа, брюнет кинул ему рапиру. Тот попытался поймать ее, но пальцы беспомощно сгребли воздух. Сталь звякнула о песок.
— Не руки, а клешни, — процедил Морок. — Стоило бы переломать тебе все пальцы и срастить в нужном направлении.
— Не надо, — промычал Эстев, сгорбившись.
Морок скривился:
— Посмотри на себя, что за жалкий вид. Здоровый, как лось, а блеешь как овца, которую разок куснули за жопу. А ну выпрями спину!
В подтверждении своих слов он стегнул нагайкой по сутулым лопаткам Эстева. Парень дернулся от боли, но распрямился.
— Чтобы больше я не видел этой оглобли. Ты — убийца бога, должен ходить как победитель, а не стелиться, словно грязь под сапогами.
Открепив от пояса ножны, Морок махнул своей рапирой.
— Подними клинок, болван. Ты должен ловить ее как собака, понял? Как собака ловит кость, прямо на лету. Ты что, хуже собаки?
Эстев наклонился за шпагой, клинок которой скрывали ножны.
— Пока потренируемся так, а то пырнешь еще себя… Стоишь лопатой, которую воткнули в землю. Ты же из богатой семьи. Танцевать наверняка учили.
— Я плохо танцую. Неуклюжий, — просопел Эстев, неловко переминаясь с ноги на ногу.
— Достался же, — скривился Морок, — мне черенок от лопаты. Ну ничего, болван, ты у меня и плясать будешь, и фехтовать…
Эстев вдруг разозлился. Этот тощий брюнет, изрыгающий поток колких замечаний, был причиной всех его бед.
— Заткнись! — крикнул Соле, вспомнив все, чего лишился. Да вся жизнь у него рухнула, все мечты смещались с грязью по прихоти каких-то головорезов. Он наотмашь ударил шпагой. Вот бы изувечить это поганое бледное лицо!
Морок утек от его удара, а в следующую секунду нагайка больно ударила по кисти, заставив разжать пальцы, носок сапога ударил в толстый живот, заставив согнуться. Морок схватил Эстева за кудри, оттянул голову. На бледном лице заиграла кривая улыбка.
— Одно яичко у тебя да есть, — усмехнулся он. — Но будешь орать на меня, и быстро станешь евнухом. Не дорос еще. Стань для начала мужиком.
Он отпихнул толстяка.
— Живо распрямись и не вздумай себя жалеть. В Зяблике больше мужчины, чем в тебе.
Расправив плечи, Эстев бросил злой взгляд на Морока. Тот деловито обошел вокруг него.
— Мешок с жиром и потрохами. Придется для начала хорошенько тебя растянуть.
Эстев чуть не упал в обморок, представив, как его вздергивают на дыбе, но Морок заставил его делать выпады и касаться пальцами носков сандалий. Эстев пыхтел, обливался потом, не в состоянии толком согнуться, все его тело было в прострелах боли.
— Бил своей нагайкой! — насупленно пожаловался тостяк после первой же тренировки. — В этом типе нет ничего человеческого.
Рихард усмехнулся:
 
— Да, он, пывает, круто загибает и хлатнокровен, как рыпа, порой, но ничто человеческое ему не чужто. Вон, тех же лошаток люпит.
— Да ну? — недоверчиво протянул Эстев.
— А ты думал, это наши звери? Ты бы видел, как он с этой кобылой разговаривает, — Рихард указал на серую в яблоках. — Да так только в люпви признаются.
Эстеву было сложно представить Морока, разговаривающим с кем-то по-доброму, и он поначалу принял это за очередные враки северянина, но однажды он сам увидел, как вожак напевал на незнакомом языке и скармливал кусочки спелого сочного яблока любимой кобылке, поглаживая по длинной бархатистой морде. Эстев не понял ни слова, только мягкий тон голоса. Морок и нежность — это не вязалось, как ночь и солнце.
— Интересно, на каком языке он с лошадьми разговаривает? — спросил Эстев.
— На поганском, — Рихард гадливо сплюнул. — Нелютском. Нолхианском.
Эстев рассмеялся:
— А тебе почем знать?
Северянин посмотрел на толстяка холодными глазами:
— Я с Айгарда. Там все есть: и Вечноосенний лес этот жуткий, и Пелена, и люти, палакающие на нелютском. И нелюти есть, только они в лесу сидят, суки.
— Ну Морок точно не из твоих краев. Он, вроде, местный.
— Как знать, — пожал плечами Рихард. — Ты разве знаешь, откута он? Я вот нет. Никто не знает, разве что Уна.
— Уна? — переспросил Эстев. — Это кто?
— Увидишь, — ответил северянин.
Когда Эстев увидел ее, то сразу пленился ее красотой. Если раньше он робел перед высокородными дамами, то теперь — перед этой странной простолюдинской с лицом богини. Многие провожали ее вожделеющими взглядами, даже Рихард вздыхал ей вслед:
— Как хороша! Повалять пы ее на сене разок тругой.
Эстев побагровел, представляя ее белое точеное тело, сплетенное со своим. Жар прилил к паху и лицу.
— Вижу, и тебе она люпа, — усмехнулся северянин. — Но мой тебе совет — не тронь ее. Руку по локоть откусит. Спит она только с теми, с кем Морок прикажет.
“Ублюдок, — мелькнуло в голове парня. — Чудовище. Бедная девушка у него в рабстве”. Сердце прониклось жалостью к рыжей красавице. Она часто посещал Цитадель, но редко задерживалась там дольше, чем на несколько часов. Однажды он набрался смелости, чтобы заговорить с Уной, и она смерила его таким уничижительным взглядом, словно он был навозным жуком.
— Не подходи ко мне, чучело, — процедила Уна, — иначе насажу тебя на вертел.
— Я претупрежтал, — сказал потом Рихард, протягивая Эстеву мех с самогоном. — Она настолько же тряная, насколько и красивая. Не про нашу честь.
Однако разбитое сердце Эстева продолжало кровоточить каждый раз, когда он видел ее в Цитадели. Он украдкой наблюдал за ней и заметил, как преображалась она, когда разговаривала с Мороком. С ним Уна мурлыкала как кошка, улыбалась и ластилась, чуть ли не выпрыгивая из платья. Поразительной была реакция Морока. Он разговаривал с ней таким же холодным требовательным тоном и, казалось, был равнодушен к ее пленительности, а если она бесцеремонно прикасалась к нему, мог ткнуть в нее рукоятью нагайки. Немыслимая грубость по отношению к женщине, но Уну это, похоже, нисколько не смущало.
— Он что, евнух? — фыркнул Эстев, растаскивая сено по кормушкам. — Или у него только на лошадей встает?
— Эй, потише, — прошипел ему Рихард. — Может, ему другие тевки нравятся. Я, честно говоря, ни разу его с тевкой не видел… и с мужиком тоже, — добавил он, предвосхищая скабрезную шутку Эстева.
Рыжая красавица никак не выходила из головы Соле.
— Что между вами и Уной? — спросил Эстев на очередной тренировке, когда набрался достаточно мужества.
 
— Не твое дело, — ответил Морок. — Следи лучше за ногами.
— Она, должно быть, влюблена в вас, — констатировал парень.
— Она… — Морок вдруг необычным образом осекся. — Она дурочка, глупая девчонка. Совсем не понимает слов.