Моя императрица (СИ)

  
Экзамен для чародея-3: Моя императрица
   
Глава 1
 
Душевная встреча, или «Кто там, за окном?»
 
Шестигранное дуло пистолета ткнулось мне прямо под нос, и замогильный голос произнес с хрипотцой:
— Чего хотел? Говори, поганец, пока я тебе в морду не выстрелил!
Подобная перспектива меня мало прельщала. Но внутренне я все же порадовался: Гаврила как всегда был наготове, и постороннему проникнуть в мой дом без дозволения не представлялось возможным.
  
Каким-то неведомым образом перед глазами у меня появилась картинка этого пистолета, как если бы я смотрел на него изнутри. Он явно был заряжен. Я видел туго забитый пыж, видел круглую свинцовую пулю, и даже заряд пороха под ней тоже видел, крупинку к крупинке. Это было странно и утомительно одновременно, и чтобы избавиться от этого наваждения, я потряс головой.
Картинка перед глазами моментально исчезла, сменившись привычной реальностью. Я приподнял яблоневую ветку, склонившуюся над калиткой, и тяжело глянул на своего слугу из-под бровей.
— Убери пистолет, Гаврила. Не ровен час, и впрямь пальнешь. Как потом перед матушкой моей Настасьей Алексеевной оправдываться будешь?
Пистолет медленно пустился. А брови у Гаврилы наоборот — поползли вверх.
— Барин? — мне показалось, что он на мгновение даже растерялся. — Да я ж тебя сразу-то и не признал! Изменилось в тебе что-то, а я никак не пойму что…
Сунув пистолет за пояс, он рывком распахнул калитку и взял меня за плечи, внимательно всматриваясь в лицо.
— Ты ли это, Алексей Федорович? Или уже не ты? Как будто лет на пяток постарше стал за эти три дня…
Глаза его так и шарили по мне, словно выискивая знакомые черты. Он даже за подбородок меня взял, голову туда-сюда покрутил. Но я поморщился и отпихнул от себя его руку. Прошел в калитку, ведя за собой в поводу Снежку.
До Гаврилы как будто только сейчас дошло, что я вернулся. Он вдруг принялся суетиться, бегать вокруг меня, охать и приговаривать всякую ерунду, вроде такой: «Отощал-то как, барин! И вверх еще пуще вытянулся, как после болезни! Хворь тебя там, что ли, свалила, в Сагаре ентом? После хвори всегда вверх тянутся, аки цветочки…»
— Гаврила! — недовольно окликнул я слугу.
— Чего изволишь, барин?
— Помолчи, ладно?
— Хорошо, барин, помолчу… Как же не помолчать-то? Помолчать всегда сподручнее! Это вот сказать что умное — тут умение надобно, да университеты всякие. А помолчать-то — ума много и не нужно. Я завсегда молчать привык…
— Гаврила!
— Ась, барин?
— Заткнись!
Я сунул ему поводья и, покачиваясь, поковылял к дому. В гостиной задерживаться не стал, сразу прошел в столовую и рухнул на стул за обеденным столом, на котором не было ничего, кроме еще теплого самовара. И представил себе, как на этом столе еще недавно стояли всяческие яства: пироги с рыбою, каша с коровьим мясом, печеная щука, малосольные огурцы с укропом и чесноком, а еще бараньи потроха, обжаренные с луком…
При мысли об этом меня почти пополам согнуло, а с губы едва слюна не потекла.
— Гаврила!
— Слушаю, барин!
— Еда в доме есть?
— Найдется. А чего хочешь-то? — слуга торопливо зажигал все свечи, какие тут имелись, и в помещении постепенно становилось все светлее.
— Тащи все! Хоть козлиное копыто — один черт сгрызу!
— Ишь изголодался как! Не кормили тебя там, в Сагаре этом. Святым духом они там питаются, что ли?
— Ты не поверишь — они там кровь друг из друга пьют…
Гаврила замер, потом вернул в подсвечник свечу, от которой зажигал другие свечи и несколько раз неистово перекрестился.
— Упыри?
— Упыри, Гаврила, упыри. Чистые вурдалаки.
Гаврила снова перекрестился.
— Сам я никогда с ними не встречался, — пояснил он, — бог миловал. Но батюшка твой рассказывал, что как-то раз…
— Гаврила, я есть хочу! — не выдержал я, врезав кулаком по столу. — Не удержусь, так и тебя слопаю!
— Несу, барин, несу!
Гаврила поспешно убежал. А минуту спустя где-то в темноте коридора раздались шаркающие шаги, и в столовую заглянула испуганная Парашка, на ходу прикрывая голову не завязанным платком. В первый момент я и не признал ее, подумалось даже: «Это еще что за пигалица?» Но потом узнал-таки и приветственно ей кивнул.
— Чего не спится тебе, Прасковья?
— Так ты ж блажишь, как резанный, барин, по столу стучишь — вот и не сплю!
— Ну, извиняй! Иди помоги Гавриле на стол собрать, коли встала уже.
— Это я мигом!
Завязав наконец под подбородком узелок платка, Парашка уже хотела убежать, но я ее остановил.
— Прасковья!
— Чего тебе, барин?
— Эта… — я покусал губу. — Хозяйка твоя, Катерина Алексеевна…
Я замолчал, обдумывая слова.
— Да говори уже, барин, не жуй сопли!
Вот ведь дерзкая какая девка! За мой счет харчуется, так еще и покрикивает… Определенно нужно будет кого-то из крепостных девок из деревни привезти. С ними мороки меньше.
— Так что, Прасковья — хозяйка твоя, поди, спит уже давно?
— Почем мне знать? — неприветливо отозвалась Парашка. — Может и спит, а может и пишет чего. Она любит бумагу марать при свечах. Что ни вечер, то две свечи сожжет! Никаких свечей на нее не напасешься.
— Выпороть бы тебя, Парашка, — задумчиво сказал я. — Упряжью конской, чтобы урок помнила подольше…
— Но-но! — возмутилась Парашка, но на всякий случай шмыгнула за угол, и уже оттуда выглянула с осторожностью, высунув лишь половину лица. — Между прочим, Катерина Алексеевна сама меня не бьет и другим не позволяет!
— Жаль, — сказал я. — Очень жаль. Я бы выпорол.
Парашка тут же убежала помогать Гавриле. А я услышал стук каблучков по лестнице, увидел, как метнулось в темном коридоре пламя свечи, и сердце у меня замерло в томительном ожидании.
Тап, тап, тап, тап… Шаги приблизились, на стене шевельнулись тени. В дверном проеме появилась стройная девичья фигура. В поднятой руке дрожал огонек свечи, отчего лицо, освещенное им, казалось бледнее бледного.
Я рывком поднялся на ноги, едва не опрокинув стул. Просипел сдавленно:
— Катерина…
— Алешка! Алешка, ты вернулся!
Голос ее целебным бальзамом плеснулся на мое сердце. И усталость, и голод, да и вообще всё, что было плохого, отошло на задний план. Не помня себя, я шагнул к вошедшей в столовую девушке, но внезапно остановился, сообразив, что готов задушить ее в своих объятия. Но вряд ли она была готова к такому проявлению чувств. Не поняла бы она меня, ох, не поняла! Я бы только все испортил своим импульсивным поступком.
А потому я заставил себя дождаться, пока она сама подойдет. Она же торопливо воткнула свою свечку в свободное отверстие стоящего на столе подсвечника, стремительно метнулась ко мне, что тот Румпельштильцхен, и вдруг прижалась к моей груди. Да крепко так, тесно — мне показалось даже, что я чувствую, как бьется ее сердце. Дыхание у меня так и перехватило от ее запаха — тонкого, знакомого, жаркого.
А Катерина, словно желая добить меня окончательно, чуть привстала на носочки, потянулась и чмокнула в щеку. Губы ее так и обожгли. Я чувствовал горячую влагу на своей коже и боялся пошевельнуться.
— Като…
Я осторожно обхватил ее стан и уже почти решился прижать ее к себе, как она внезапно оттолкнулась и прижала свои теплые ладошки мне к щекам.
— Алешка, где ты пропадал⁈ — воскликнула она. — Я так боялась, что убили тебя совсем в Сагаре твоем… или куда ты там отправлялся!
Я потер горло, прежде, чем ответить — боялся, что голос мой сорвется в самый неподходящий момент.
— Так оно и было, Като… Чуть богу душу не отдал. Но я вернулся!
  
А Катерина озадаченно повернула мое лицо сначала в одну сторону, потом в другую — совсем как Гаврила давеча — и, наконец, нахмурилась.
— Как-то ты изменился, Алешка. Повзрослел, что ли? Возмужал…
Тут она улыбнулась и ткнула меня пальцем в лоб.