После развода не нужно возвращать (СИ)

- А я и не шучу, - он отхлебывает и прислоняется к стойке, превращаясь из друга в черти кого. - Ты чего хочешь-то, в итоге? Стены крушить или проблему решать?
- Я хочу, чтобы она перестала смотреть на меня, как на прокаженного! Чтобы в ее глазах не было этой вечной, ненависти и отвращения! - вырывается у меня, обнажая всю боль. - И чтобы она... Черт, она шесть лет, Артем, шесть долгих, украденных у меня лет скрывала от меня дочь! Ты вообще осознаешь масштаб этого предательства? Я пропустил все: ее первые шаги, первое слово, первый зуб. Я был лишен всего этого, и ты хочешь сказать, что я в этом виноват? Это она поступила подло!
  
- Нет, Глеб. Не перекладывай ничего на нее, - подливает масло в огонь друг. - Твоя главная вина как раз в том, что ты своими собственными руками создал ту самую боль и то самое разочарование, которые заставили ее перестать тебе доверять. Она не проснулась однажды утром и не решила: «А спрячу-ка я от Глеба ребенка». 
Его слова вонзаются глубже, чем любые осколки стула. Они бьют точно в цель, в самое больное, незаживающее место, которое я тщетно пытаюсь заткнуть слепым гневом.
- Она прошла через такой ад, что необходимость выживать и защищать себя и детей оказалась сильнее всего. Ты сам, своими поступками, вынудил ее научиться жить в мире, где тебя нет. И она, черт возьми, смогла. Она не просто выжила - она построила жизнь. Без тебя. И, похоже, прекрасно без тебя живет.
- Я не думал, что одна ошибка перечеркнет все! - рычу, отставляя стакан, чтобы не раздавить хрусталь в своей ладони. - Да, я облажался, да, я был ослом, слепым и самонадеянным! Но я же не планировал разрушать семью! Для меня это был просто... Провал, временное помутнение! А она взяла и вычеркнула меня из жизни! Навсегда! 
- А я тебя предупреждал, - Артем качает головой, и в его глазах мелькает что-то похожее на старый, затаенный укор, смешанный с усталостью. - Говорил тебе тогда, в тот самый день: «Не дай ей уйти. Дай остыть, но не выпускай из поля зрения. Следи, будь рядом, даже если она этого не видит и не хочет». А ты что сделал? Уткнулся в свои бизнес-планы и в свое разъедающее чувство вины, как страус в песок. Дал ей уйти, отпустил, не боролся. Считай, сам подписал себе приговор.
Ненавижу его за это. Еще и смотрит на меня так, что волей неволей чувствую себя проигравшим.
- А что я должен был делать, по-твоему? - я смеюсь, но звук получается горьким, фальшивым и пугающим. - Прессовать ее? Шантажировать? Устраивать круглосуточную слежку? Поверь мне, если бы я хоть один день наблюдал за тем, как она живет без меня, как растит нашего сына, а потом, как выясняется, и нашу дочь, о существовании которой я даже не подозревал... У меня не выдержали бы нервы. Я бы сорвался, вломился к ней и устроил такой скандал, после которого уже ничего бы не осталось. 
- Вот именно в этом и твоя ошибка, - Артем делает еще глоток. - Ты не следил. Ты позволил ей отстроить свою жизнь в полной тишине и безопасности. Она возвела высокие стены, выкопала глубокий ров, расставила невидимых часовых. И теперь, когда ты снова появился на горизонте, ты для нее не рыцарь на белом коне, а вражеский лазутчик, который хочет эти стены разрушить. Ее будет не просто сложно вернуть. Ее будет почти невозможно убедить опустить подъемный мост и впустить тебя в свою жизнь. Она научилась жить без тебя, и ей, возможно, это даже нравится. Она обрела покой, который ты когда-то отнял.
Я закрываю глаза. Передо мной снова встает ее упрямая, прекрасная, непокоренная мордашка.
«Я к тебе не вернусь, ты понял? Никогда!» 
Эти слова горят как зарево перед глазами.
- Я и без тебя все это прекрасно понимаю, - шепчу, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой волной, гася последние всполохи ярости. - Каждое ее слово, каждый взгляд, полный холодного презрения... Она не просто злится. Она ненавидит меня. И, если честно, я уже начинаю понимать, что она имеет на это полное право.
После моих слов наступает пауза. Артем допивает свой стакан и ставит его на стойку.
- Тогда чего ты ждешь от меня, друг? Говори. 
Я смотрю на него, и не знаю, что сказать. В голове пусто.
- Я не знаю, Артем, - честно признаюсь, сдаваясь. Голос становится тихим и пустым, как заброшенный, высохший колодец. - Сам черт ногу сломит в этой ситуации. Я не знаю, что делать. Я привык командовать, покупать и продавать, достигать, ломать преграды. А тут... Я просто кусок ненужного, ржавого металлолома, который мешает ей жить своей правильной, выстраданной, спокойной жизнью.
Я провожу рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и пытаясь стереть с себя ощущение полной, унизительной беспомощности. Осколки стула на полу кажутся идеальной, горькой метафорой моего нынешнего состояния: дорогой, но бессмысленно разбитый хлам, ни на что не годный.
- Просто... Побудь тут. Ничего не делай. Ничего не предлагай. Мне нужна... Мне нужна просто... Человеческая поддержка. И молчание. Просто помолчи со мной. Вот и все.
Артем кивает, без лишних слов наполняя наши стаканы снова. Он пододвигает мой ко мне и снова прислоняется к стойке, уставившись в темное, бездушное окно на бесчисленные огни ночного города, что раскинулся внизу.
Мы молча пьем. Тишина в комнате теперь другая. В ней уже нет той невыносимой, одинокой ярости, что разрывала грудь. В ней есть лишь горькое, холодное и окончательное осознание той простой и страшной истины, что мой друг прав. 
Путь назад, если он вообще существует, будет в тысячу раз сложнее, длиннее и мучительнее, чем я себе представлял в своих самых смелых, или скорее, самых наивных и самонадеянных фантазиях.
  
Глава 22
 
Ева 
Три дня. Именно столько песка утекло в песочных часах моей жизни с того рокового момента, как Глеб бросил мне свой ультиматум и вышел за дверь, оставив за собой звенящую, раненую тишину.
Я сижу на кухне, уставившись в белую, бездушную стену, и бессмысленно вожу пальцем по липкой, холодной поверхности стола. Вокруг невыносимо сладкий, удушающий запах свежих роз. Огромный, шипастый букет, присланный с курьером сегодня стоит на подоконнике, как яркое, ядовитое пятно в этом унылом, сером интерьере.
Рядом, как насмешка, стоит строгая сумка-холодильник от элитного ресторана с изысканным ужином, до которого я даже не прикасаюсь, чтобы разогреть, будто он отравлен.
Из спальни доносится тихое, счастливое щебетание Алисы. Она разговаривает с Глебом по видеосвязи. Его низкий, бархатный голос из телефона едва слышен, будто доносится из другого измерения, но я ловлю каждое слово, и каждый раз внутри все сжимается в тугой, болезненный комок, мешающий дышать.
- Нет, папа, сегодня мама не плакала, - вдруг четко и звонко выдает дочка. - Но она опять не ест твою еду.
Я закрываю глаза, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда. Предательница. Моя маленькая, счастливая, ничего не подозревающая предательница, которая уже успела всем своим существом привязаться к этому внезапно свалившемуся с неба папе, к его дорогим подаркам, к его вниманию.
Через несколько минут Алиса влетает на кухню, сияющая, как новогодняя елка.
- Мама, папа говорит, что завтра пришлет мне большой-пребольшой пазл с единорогами и радугой!
- Замечательно, - выдавливаю из себя, пытаясь растянуть губы в подобии улыбки, чтобы не напугать ее своим отчаянием. - Иди, мой ручки, будем ужинать.
- А мы будем есть, что папа прислал? - она смотрит на меня умоляющими, бездонными глазами, полными детской надежды.
  
- Нет, солнышко. Я гречку с котлетами приготовила.
Ее личико мгновенно вытягивается, будто я отняла у нее самую лучшую игрушку, но спорить она не стала. Я опускаю голову на сложенные на столе руки, чувствуя, как тяжесть мира давит на меня.
Три дня он не появляется лично, не звонит мне, но его незримое присутствие витает в квартире. Цветы. Еда. Игрушки. Ежедневные, выверенные до секунды звонки Алисе. Он методично берет мою крепость измором, и самым ужасным, самым горьким является то, что моя дочь только и рада сдаться с потрохами.