Последние невесты Романовых

Аликс и Мэй она звала малышками, а у Ирен, которой сейчас было двенадцать, никакого особого имени не было. Она оказалась посередке – вместе с десятилетним братом Эрни.
Пять дочерей и один сын. Папа любил повторять, что прекрасный пол – его богатство, и это он еще Маму не считал.
– Туда, на коврик, девочки! – скомандовала Виктория, подтаскивая из угла к камину кресло. В камине потрескивали угольки, время от времени выстреливая искрами. Виктория устроилась поудобнее, поставив ноги на круглую подножку, и раскрыла книжку в красной обложке, лежавшую у нее на коленях:
  
– Алиса начала уставать…
Аликс затаила дыхание, когда Алиса, поспешив за кроликом, все падала и падала в глубину кроличьей норы. Как чудесно, что она упала на мягкую кучу листьев, сразу поднялась и снова побежала – по коридору, в зал с низким потолком!
– Ну, все, хватит на этом, – произнесла Виктория и звучно захлопнула книгу.
– Нет, еще! – потребовала Аликс.
– У меня тут болит, – Виктория коснулась пальцами шеи. – И горло распухло, больно глотать.
– А ты и не глотай! – предложила ей Аликс.
Элла подошла и приложила ладонь ко лбу Виктории:
– Горячеват.
Викторию охватил озноб.
– Мне холодно…
– Нельзя останавливаться посредине рассказа! – скрестив руки на груди, возмутилась Аликс и уставилась на сестру сердитым взглядом.
– Ты маленькая глупышка, – вмешалась Элла. – Книжка длинная. Виктория все равно не успела бы прочитать ее до конца сегодня.
– Тогда ты, Элла, почитай еще немного! – Аликс схватила книгу с колен Виктории и протянула ее Элле.
Но Виктория забрала ее обратно:
– Уже поздно. Элла, ты уложишь их?
Элла кивнула:
– Аликс, поцелуй Викторию. И ты, Мэй.
Аликс быстро чмокнула сестру в уголок губ. Мэй, встав на цыпочки, сделала то же самое. Элла взяла младших за руки и повела их наверх.
– Ты завтра почитаешь еще про Алису? – спросила Аликс, пока Элла укладывала Мэй в кроватку.
– Если ты пообещаешь сразу лечь и больше не устраивать суету.
– А ты споешь?
– Да, только ложись.
Милая Элла! Она почти никогда не сердилась, а лицо у нее было как у фарфоровой куклы: розовые щечки, красиво изогнутая линия губ, густые черные ресницы и мягкий, сияющий взгляд голубых глаз. Аликс любила наблюдать за Эллой, когда та прохаживалась по залам дворца – то напевая мечтательные мелодии без слов, то играя на фортепиано, то делая зарисовки воображаемых людей.
А тот юноша, что приходил летом заниматься немецким – его звали лорд Чарльз Монтег, – так восхищался Эллой! Он даже сочинил стихотворение в честь ее красоты. А кузен Вильгельм все твердил, что обязательно на ней женится, хотя Мама считала, что старшей паре еще рано думать о замужестве. Все равно этот шумный, надутый Вилли, с его странной, безжизненно висящей рукой, совсем не подходил ее прекрасной сестре.
Элла сидела на краешке кровати, и Аликс устроилась рядом, обвив сестру ногами и уютно прижавшись к ее животу.
– Ну, начинай!
– Guten Abend, gut’ Nacht, mit Rosen bedacht, mit Näglein besteckt, schlupf unter die Deck...  [1] – запела Элла вполголоса, нежно и мелодично.
Мэй наблюдала за ними сквозь прутья колыбельки, посасывая большой пальчик. Когда песня подошла к концу, ее глазки уже были крепко сомкнуты сном.
Аликс принялась выпрашивать:
– Ну, еще одну! Самую-самую тихую и спокойную…
– Хватит на сегодня, – в шутку сказала Элла и потрепала сестренку за ушко. – До завтра, моя дорогая маленькая сестричка.
* * *
Назавтра Аликс проснулась от звуков Маминого голоса. Она побрела через зал и увидела Маму и няню Орчи у постели Виктории.
Виктория сидела в постели, зябко кутаясь в стеганое одеяло. Лицо у нее покраснело, горло так распухло, что стало в ширину почти как щеки.
– Ого! – воскликнула Аликс.
Мама резко повернулась:
– Выйди отсюда! Сейчас же, Солнышко!
Мама всегда называла ее так ласково – Солнышко.
– Нельзя, чтобы ты заразилась тем же, что и Виктория.
– А где Элла? – обиженно спросила Аликс. Мама даже не сказала ей «доброе утро»! Узкое Мамино лицо, обычно доброе и спокойное, выглядело измученным.
Виктория закашлялась резко, лающе. Мама вздрогнула от этих звуков.
– Элла у Бабушки Гессенской на Вильгельминенштрассе, – ответила Орчи и, положив руку Аликс на спину, направила ее к выходу.
Миссис Орчад (так правильно звучало ее имя) всегда была одета в серое платье, белый фартук и белый чепец. Она казалась похожей на курицу, особенно своими полными бедрами. И точно так же кудахтала.
– Элле сейчас нельзя оставаться в одной комнате с больной Викторией.
– А что с ней случилось?
– Это нам доктор скажет, – ответила Орчи. – Вы с Мэй можете пока побыть в своей комнате и тихонько поиграть.
И вот куклы уже были сняты с полок. Некоторые из них заболели. Им нужно было дать воображаемое лекарство. Потом девочки подошли к окну, подышали на холодное стекло и принялись пальчиками рисовать узоры на запотевших местах. Когда и это наскучило, они встали в дверном проеме.
Мама выходила и снова возвращалась в комнату Виктории. Миссис Джексон, гувернантка старшей пары, надела шляпку: она собиралась повести Ирен к стоматологу. По коридору спешила Орчи, неся на подносе странный предмет: глиняный горшок с длинной трубкой.
– Что это? – спросила Аликс, указывая на него.
– Это чтобы Виктория подышала паром, это нужно для горла.
– А нам можно пойти погулять? – спросила Аликс.
– Погуляйте немного до завтрака, – разрешила Орчи.
Она открыла девочкам двери в сад, и Аликс с Мэй побежали по траве – туда, под раскидистые шатры голых ветвей, к кустам роз, покрытых острыми шипами.
Они обошли пруд, где лилии, сжавшись от холода, подтянулись к середине. Девочки раскинули руки и вообразили, будто летят.
«Пролетая» мимо большого дерева с раздвоенным стволом, Аликс вдруг резко остановилась:
– Мэй, смотри, Maronen! [2]
На земле лежала рассыпь игольчатых шариков, внутри которых блестели красно-коричневые угловатые орешки. Их так любил Папа, когда их прокаливали на жаровне.
– Нам нужно отнести это на кухню! – скомандовала Аликс.
Мэй присела на корточки рядом с ней и начала вместе с сестрой собирать каштаны. Некоторые уже наполовину раскрылись, другие оставались плотно закрыты в своих коробочках.
– Как их тут много! – воскликнула Мэй.
– Да, действительно, много. Нам их в руках не унести. Встань, расстегни пальто и подставь подол юбки! – распорядилась Аликс.
Когда подол юбочки Мэй наполнился каштанами, идти домой пришлось очень медленно. Аликс внимательно следила, чтобы сестренка ненароком не просыпала орешки. Когда на кухне фрау Шмидт воскликнула: «Gut, gut, kleine Prinzessinnen!» [3] – Аликс преисполнилась гордости.
Девочки поднялись наверх в комнаты и обнаружили, что теперь и Ирен лежала в постели! Стоматолог даже не стал осматривать ее зубы: оказалось, что у нее тоже поднялась температура, и врач велел ей вместе с миссис Джексон возвращаться домой.
За столом к младшей паре все же присоединился брат Эрни, только что вернувшийся с прогулки со своим гувернером.
– Нам без Эллы так грустно! – пожаловалась ему Аликс.
– Да, очень! – подтвердила Мэй.
– Значит, мне достанется больше хлеба с маслом! – заявил в ответ Эрни.
Он схватил с блюда два куска хлеба, по одному в каждую руку, и принялся их попеременно кусать – то один, то другой, все быстрее и быстрее. Крошки так и полетели во все стороны. Девочки рассмеялись.
  
В это время в комнату вошла Мама.
– Эрни, прекрати немедленно! Что ты устраиваешь здесь беспорядок? – отчитала она его, улыбаясь при этом. Мама обожала Эрни, своего единственного сына. У нее был еще один сын, Фритти, но он давно умер.