Стервятники

– Я хочу, чтобы ты помиловал Альтуду, – прошептала она ему на ухо.
Губернатор распрямился.
– Ты с ума сошла!
– Фу, грубиян!
Катинка надула губы.
– Но он беглец. Он и его банда убили двадцать наших солдат, которые пытались их схватить. Я не могу его освободить.
– Это я понимаю. Но я хочу, чтобы ты сохранил ему жизнь. Можешь поставить его на работу на стенах замка.
– Не могу! – Он покачал головой. – Даже для тебя.
Катинка вышла из-за кресла и склонилась перед ним. Пальцы ее снова заработали над завязками панталон. Он попытался сесть, но она толкнула его на спинку и просунула руки.
«Да будут свидетелями все святые, как мне трудно справиться с этим старым содомитом. Да у него мягкий и белый, как невзошедшее тесто», – думала она, гладя его член.
– Даже ради твоей любящей жены? – прошептала она, глядя полными слез фиалковыми глазами и думая при этом: «Вот так-то лучше. Увядшая лилия начинает подниматься».
– Я хочу сказать, это будет очень трудно.
Губернатор оказался в затруднительном положении.
– Я понимаю, – прошептала она. – Но мне так же трудно было написать письмо отцу. Мне не хотелось бы сжигать его.
Она встала и подняла юбки, как будто собиралась перелезть через изгородь. Ниже пояса она была обнажена, и у губернатора глаза выпучились, как у трески, которую вытащили из воды. Он попытался сесть и схватить ее.
«Нет, больше ты на мне лежать не будешь, кусок жирной свинины, – думала Катинка, нежно ему улыбаясь. – В последний раз ты едва не задавил меня насмерть».
Она оседлала его, как садилась верхом на кобылу.
– О Боже, как ты силен! – воскликнула она, вводя его в себя. Единственное удовольствие, какое она при этом получала, давала ей мысль о Сакине, прислушивающейся за дверью. Катинка закрыла глаза и представила себе стройные ноги Сакины и сокровище, которое лежит между ними. Эта мысль воспламенила ее; она знала, что муж почувствует ее возбуждение и решит, что он – его причина.
– Катинка! – Он булькал, словно тонул. – Я люблю тебя.
– А помилование? – спросила она.
– Не могу.
– Тогда и я не могу, – сказала она и приподнялась у него на коленях.
Она с трудом удерживалась от смеха, глядя, как раздуваются его щеки и еще больше выпучиваются глаза. Он дергался и извивался под ней, тщетно пронзая воздух.
– Пожалуйста! – взмолился он. – Пожалуйста!
– Помилование?
Она дразняще нависала над ним.
– Да, – всхлипнул он. – Все, что хочешь. Я сделаю все, что ты хочешь.
– Я люблю тебя, муж мой, – прошептала она ему на ухо и опустилась, как птица на гнездо.
Она помнила, что в последний раз он продержался, пока она считала до ста. «Попробую заставить его кончить к пятидесяти».
И она принялась раскачиваться, чтобы улучшить свое прежнее достижение.
Мансеер открыл дверь камеры Альтуды и проревел:
– Выходи, собака! По приказу губернатора будешь работать на стенах.
Альтуда вышел, и Мансеер сердито посмотрел на него.
– Похоже, ты не будешь плясать на виселице кадриль с Неторопливым Джоном. Но не радуйся: на стенах ты доставишь нам не меньше развлечений. Об этом позаботится Барнард со своими псами. Ставлю сто гульденов, что зиму ты не продержишься.
Хэл первым в цепочке выходил из подземелья и остановился возле Альтуды. Они долго и пристально смотрели друг на друга. Обоим увиденное понравилось.
– Если подумать, внешность твоей сестры нравится мне больше, – улыбнулся Хэл.
Альтуда был миниатюрнее, чем Хэл мог предположить по голосу, и в его внешности ясно сказывались долгие месяцы заключения. Кожа бледная, а волосы спутанные.
Но тело, видное сквозь дыры в одежде, аккуратное, сильное и гибкое. Взгляд откровенный, лицо красивое и открытое. Хотя глаза у него миндалевидные, а волосы прямые и черные, в его наружности видна и английская кровь. Голова сидит гордо, челюсть упрямая.
– А ты из какой колыбели выпал? – с улыбкой спросил он Хэла. Было видно, что он очень рад возможности выйти из тени виселицы. – Я ждал мужчину, а вижу мальчишку.
 
– Выходи, жалкий убийца и предатель! – закричал Барнард, когда тюремщик передал ему заключенных. – Может, ты до поры избежал виселицы, но у меня приготовлено для тебя несколько радостей. Это ты перерезал в горах горло моим приятелям.
Он явно был очень недоволен помилованием Альтуды. Затем Барнард повернулся к Хэлу.
– А что касается тебя, вонючий пират, ты слишком распустил язык. Еще одно слово, и я сброшу тебя со стены и скормлю собакам.
Барнард разделил их. Хэла он отправил на леса, а Альтуда с группой заключенных работал во дворе, разгружая каменные блоки, которые на телегах, запряженных быками, привозили из каменоломни.
Однако вечером Альтуду загнали в общую камеру. Дэниел и все остальные в темноте обступили его, чтобы выслушать его подробный рассказ и задать множество вопросов, которые не могли задать раньше. Он был чем-то новым, оживившим однообразие плена и изнурительной работы. И только когда из кухни принесли котел с похлебкой и все занялись скудным ужином, у Хэла появилась возможность поговорить с Альтудой.
– Если ты сбежал один раз, Альтуда, мы сможем сбежать снова.
– Я тогда был в лучшей форме. И у меня была рыбачья лодка. Хозяин доверял мне и разрешал выходить из колонии. А как сбежать из-за этих стен? Боюсь, это невозможно.
– Ты говоришь «боюсь» и «невозможно». Я такого языка не понимаю. Мне казалось, ты мужчина, а не малодушный трус.
– Сбереги такие слова для врагов. – Альтуда ответил ему жестким взглядом. – Чем хвастать, какой ты герой, расскажи, как ты получаешь сообщения извне.
Хэл улыбнулся. Ему понравился дух этого человека, его умение отвечать залпом на залп. Придвинувшись ближе и понизив голос, он объяснил, как это делается. Потом протянул ему последнее полученное письмо. Альтуда поднес его к решетке и стал разглядывать в свете факела, который горел на верху лестницу.
– Да, – сказал он, – это почерк моей сестры. Не знаю никого другого, кто мог бы написать так мелко.
В этот вечер они написали записку, которую должен был забрать Аболи. В ней сообщалось, что Альтуду выпустили из камеры Логова Скелета.
Однако, похоже, Сакина об этом уже знала, потому что на следующий день она сопровождала госпожу, явившуюся в замок. Девушка сидела рядом с Аболи на козлах кареты. У лестницы она помогла хозяйке выйти. Странно, но к этому времени Хэл так привык к посещениям Катинки, что без гнева и горечи глядел на ее ангельское лицо. На сей раз он едва заметил ее, все внимание уделив рабыне. Стоя у начала лестницы, Сакина бросала по сторонам быстрые взгляды, пытаясь увидеть брата среди заключенных.
Альтуда работал во дворе, обкалывал и обтесывал большие каменные глыбы, прежде чем их поднимали наверх. Его лицо и волосы были от каменной пыли белыми, как у мельника от муки, а руки кровоточили, изрезанные инструментами и грубым камнем. Наконец Сакина увидела его, и несколько долгих напряженных мгновений брат с сестрой смотрели друг на друга.
Радость на лице Сакины была прекраснее всего, что когда-либо видел Хэл. Но это длилось лишь мгновения: Сакина вслед за хозяйкой поднялась по ступеням.
Вскоре они вновь показались на верху лестницы, а с ними – губернатор Ван де Вельде. Он вел жену под руку, Сакина скромно следовала за ними. Казалось, теперь рабыня ищет взглядом не брата, а кого-то другого. Садясь на козлы, она что-то сказала Аболи. Тот в ответ только повел глазами, и Сакина, проследив за его взглядом, посмотрела на верх стены, где на лесах Хэл закреплял веревку, на которой поднимали камень.
Сердце у Хэла забилось быстрее, когда он понял, что девушка искала именно его. Они серьезно смотрели друг на друга; им казалось, что они совсем близко – впоследствии Хэл мог вспомнить каждую черточку ее лица, каждый грациозный изгиб шеи. Наконец она улыбнулась – обмен взглядами длился очень недолго – и потупилась. Вечером в камере, лежа на волглой соломе, Хэл заново переживал эти мгновения.