Африканский рубеж 9 (СИ)

А рядом цветная фотография, которую мне когда-то подарил Лёха Карелин. Сирия и один из шумных рынков Дамаска. Здесь мы с Антониной. Я в гражданке, а она в лёгком платье. Она мило смеётся и щурится от солнца.
Счастливые, словно обычные туристы, а не советские специалисты в воюющей стране. Я невольно коснулся стекла пальцами, погладив её изображение.
И тут мой взгляд скользнул чуть в сторону. В углу полки, скрытая за хрустальной вазой, стояла икона Николая Чудотворца. А перед ней — огарок церковной свечи в блюдце.
  
Я представил, как она сидит здесь вечерами, глядя на этот огарок, и вздрагивает от каждого телефонного звонка. Сколько же седых волос я ей добавил за эти месяцы?
Вдруг в прихожей раздался характерный металлический скрежет. Щелчок. Дверь открылась и со вздохом закрылась снова.
Тут же я услышал глухой стук сумочки о тумбочку.
А потом по квартире поплыл тонкий, едва уловимый аромат духов Антонины. Запах, который я вспоминал всегда. В этот момент шаги в коридоре затихли.
Я повернулся и увидел её. Она стояла передо мной в цветастом длинном платье ниже колена и прикрывала лицо дрожащими руками. Глаза Тоси заблестели слезами, а сама она с трудом могла держаться на ногах.
— Саша… — её голос дрогнул, сорвавшись на шёпот.
Я стоял посреди комнаты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, заглушая все звуки мира. И он перестал существовать мгновенно…
В несколько коротких шагов я сократил расстояние и прижал Антонину к своей груди. Гладил её по голове, стирал слёзы с лица.
— Прости меня. Слишком долго я к тебе возвращался.
— Живой! Я знала, верила…
— Ты только не плачь, а то морщинки появятся.
Я натянуто улыбался, хотя на душе было паршиво.
— Больше никогда тебя не отпущу.
— Так не отпускай, — тихо прошептал ей в губы и поцеловал.
Вначале нежно, пробуя на вкус её солёные от слёз губы. А после отдался порыву, целуя страстно, неистово.
Я чувствовал, как она дрожит и еле стоит на ногах. Подхватив её на руки, я сел на диван, усадив на колени.
Мы просидели в обнимку больше получаса. Она заваливала меня кучей вопросов: что произошло, что ел, здоров ли.
— Ты наверное голодный?
Отрицательно покачал головой.
— Я приму душ. Хорошо?
— Да-да, конечно.
Антонина ринулась к шкафу доставать полотенце.
— Я хочу, чтоб ты знала. Ты — самый дорогой человек в моей жизни.
Горячая вода била по плечам, смывая пот. Я стоял под струями, упёршись лбом в мокрый кафель, размышляя о том, как же хорошо оказаться дома.
В голове крутились простые, забытые мысли. Надо бы кран починить, капает. На службу вернуться… А может, к морю поехать? Вот как-то так внезапно и остро захотелось этой простой, мирной жизни.
Я выключил воду. Шум в ушах стих, уступая место тишине квартиры. Вытерся жёстким полотенцем, оделся и толкнул дверь. Я вышел в коридор, а клубы пара вырвались вместе со мной.
Сделав пару шагов в комнату, я остановился.
Тося стоял перед ликом иконы Николая Чудотворца. Она не заметила, как я вошёл.
Антонина говорила тихо, подобно шелесту листьев:
— Спасибо Тебе! Спасибо, что уберёг. Спасибо, что вернул и не оставил его там, спасибо…
Я впервые слышал, чтобы человек так глубоко говорил. Мне даже стало почти стыдно подслушивать этот разговор, предназначенный не для моих ушей.
Через минуту Антонина закончила и повернулась ко мне. Она выглядела немного смущённой, поправляя свои тёмные волосы.
— Ты как, Саш? Как тебе дома?
— Как… дома, — улыбнулся и подошёл к Тоне, чтобы вновь обнять её.
Пока я стоял с ней, заметил среди её густых, тёмных волос, несколько 'серебряных нитей. Вот и тронула её волосы седина.
Я губами коснулся её макушки, прямо там, где серебрилась эта проклятая, дорогая мне седина.
Она вздрогнула, но тут же расслабилась, положа руку мне на плечо.
— А пойдём гулять, дорогая, — предложил я.
— Прямо сейчас?
— Почему бы и нет. На набережную сходим, по городу пройдёмся. Людей посмотрим…
— Саша, не уходи от обсуждения главного вопроса, — прервала меня Тося, проведя пальцем по шрамам на теле.
Выйдя на улицу, мы сразу попали в эпицентр громкой дискуссии по поводу ситуации на рынке алкоголя. Фархадович и его друг Петрович жаловались на отсутствие достаточного количества точек продаж и на наличие в оставшихся точках огромных очередей.
— Совсем уже всё плохо стало, — качал головой Петрович.
— Да не говори. В шесть утра поёт петух, в восемь Пугачёва. Магазин закрыт до двух, ключ — у Горбачёва, — расстраивался Фархадович, жуя веточку укропа.
Мы ещё раз поприветствовали мужиков и пошли на прогулку.
Торск встретил нас таким покоем, что у меня поначалу даже звенело в ушах от непривычки. Мы шли по набережной Тверцы, а солнце заливало всё вокруг густым, медовым светом. Купола церквей горели так ярко, что больно было смотреть, а вода в реке казалась расплавленным золотом.
Особо врать Тосе о том, где я был, не пришлось. Когда она услышала, что в работе были задействованы Казанов и Римаков, она расспрашивать дальше не стала. Но было видно, насколько ей тяжело давались дни, пока она не знала где я и что со мной.
— Тут и похоронки приходили. На следующий день были звонки, что ещё ничего не ясно и поиски продолжаются. Кеша и вовсе снова рвался в Афганистан на место вашей грубой посадки.
— И как? — спросил я.
— Да кто ж его пустит. У него тоже и ожоги были, и травмы. Лена выходила. С детьми в Ташкент ездила, чтобы ухаживать.
Жизнь шла своим чередом. Мимо проносились мальчишки на велосипедах. У самой воды малышня кормила уток. «Пернатые» суетливо крякали, хлопали крыльями по воде.
На одной из лавочек, раскинув меха старенького баяна, сидел мужичок в панаме-афганке. Пальцы его бегали по кнопкам шустро, и над набережной плыла какая-то душевная, протяжная песня.
— Но я нежданным гостем — настанет только ночь. К желанной во светлицу пожаловать не прочь! — напевал мужик, а ему вторили две женщины, сидящие рядом.
Я посмотрел на Тосю. Она улыбалась, глядя на уток.
— Помнишь, как я тут попала… «под обстрел»? — смеялась Тоня.
— Ага. Я бы сказал, под «обсёр».
Тоня громко захохотала, а я всё не мог отвести от неё глаза. И как-то само пришло решение. А чего я теряюсь и жду? Когда будет поздно?
Я лихорадочно огляделся. Магазины рядом с набережной совсем не те, что мне нужны.
— О! Союзпечать! — воскликнул я и попросил Тоню постоять на месте.
— Саша, ты за газетой? — крикнула мне Тося.
— Да. Я ж в информационном вакууме был. Надо наверстать.
Взгляд зацепился за синий ларёк с газетами и разными мелочёвками. Тут можно было приобрести заколки, гребешки и… кольцо.
— Сколько, хозяйка? — спросил я, показывая на бархатную подложку с простенькими колечками.
— Рубль семьдесят.
На подложке, блестели те самые, «поцелуйчики» — два шарика, спаянные вместе. Дешёвый металл и цена небольшая. Но сейчас они показались мне дороже любых бриллиантов.
— Спасибо, — поблагодарил я, взял колечко и пошёл обратно к Тосе.
Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо в багрянец. Весь мир замер. Я набрал в грудь воздуха, чувствуя, как немного не по себе.
— Саня, ты чего? — спросила Тоня, когда я вернулся к ней и… прямо посреди набережной, опустился перед ней на одно колено.
Тося ахнула, отступив на шаг, но я успел взять её за руку — такую тёплую и родную. Я прокашлялся, а вокруг все прохожие моментально остановились. Мужик с баяном прекратил играть. И даже утки умолкли. Пожалуй, набережная Тверцы никогда не была такой тихой при таком скоплении людей.
  
— Я не умею красиво говорить. Да и кольцо у меня… вот, простое пока. И с тобой мне просто. Без фальши, без притворства. Я счастлив рядом с тобой и хочу, чтобы это «рядом» длилось всю жизнь. Выходи за меня!
Она замерла. Её глаза наполнились слезами, которые в свете заката буквально засияли. Она прижала ладони ко рту, словно сдерживая крик радости, и часто-часто закивала.