Дикое поле (СИ)

Только треск. Сухой, уютный трёск догорающей конюшни. И редкие, слабые стоны тех, кому не повезло умереть сразу.
На востоке небо начало сереть. Рассвет не принёс облегчения. Солнце вставало тусклым, блёклым, словно ему было стыдно освещать то, что мы натворили за эту ночь.
Свет выхватывал из полумрака детали. Гора трупов у крыльца. Тело Ибрагима с открытыми стеклянными глазами. Тело Федьки без головы. Степан, свернувшийся калачиком. И батя… Тихон Петрович лежал там, где я его оставил, спокойный, будто спал, с навсегда застывшим выражением суровой решимости на лице.
  
Я посмотрел на свои руки. Они были чёрными от запёкшейся чужой крови. Под ногтями — красная кайма. Одежда превратилась в лохмотья.
Живой. Я живой! Я-я-я живо-о-ой!!!
Эта мысль должна была принести радость. Дофамин. Эйфорию победителя.
Но внутри было пусто. Выжженное поле. Чёрная дыра, куда провалились все эмоции. Я чувствовал себя не героем, а выпотрошенной тряпичной куклой.
Рядом тяжело опустился Бугай. Он всё ещё сжимал в руке окровавленный обломок оглобли, словно боялся, что если отпустит, то упыри вернутся. Его лицо было одной сплошной гематомой, нос свернут набок.
Он посмотрел на меня. Попытался улыбнуться разбитыми губами, но получилась жуткая гримаса.
— Семён… — прохрипел он. — Они ушли…
— Ушли, Бугай, — мой голос звучал чужим, скрипучим, как несмазанная телега. — Совсем ушли. Сломались духом.
— Мы их… сделали…
— Сделали.
Я закрыл глаза и прислонился затылком к бревну. Картинки боя всё еще мелькали перед внутренним взором флешбеками. Белла с окровавленным боком… Батя-сотник, насаживающий себя на ятаган…
Цена. Какая же чудовищная цена за этот проект…
Мы выжили. Острог устоял. Предсмертная просьба моего наставника выполнена.
Но это не было похоже на победу. Это было похоже на то, что нас прожевали и выплюнули, потому что мы оказались слишком костистыми и ядовитыми.
— Выжили… — прошептал я в пустоту наступающего утра.
А где-то там лежала раненая Белла. И я молился всем богам этого и того мира, чтобы у Прохора руки росли из плеч, а не из того места, где они были обычно. Потому что если она умрёт… я сожгу этот мир дотла.
Солнце коснулось края степи, освещая сотни тел в белых шапках, устилающих двор и ров. День начинался. Жизнь, вопреки всему, продолжалась.
* * *
Утро не принесло облегчения. Оно принесло разбор последствий.
Солнце, ленивое и бледное, словно ему самому было тошно смотреть вниз, выползло из-за горизонта и безжалостно высветило то, что ночь милосердно скрывала тенями. Острога не стало. Был набор дымящихся развалин, огороженный тем, что когда-то называлось частоколом, а теперь больше напоминало гнилые зубы Эдварда Фёрлонга, «мальчишки из Терминатора 2», после долгих лет сидения на мете.
Я шёл по плацу, и мои сапоги хлюпали. Земля напиталась кровью настолько, что перестала её впитывать, превратившись в бурую, чвакающую кашу.
Это был самый страшный утренний обход в моей жизни. Я шёл и считал.
Раз — тело казака в разорванной рубахе, лицо превращено в месиво.
Два — рейтар в помятой кирасе, из спины торчит обломок копья.
Три — наш необстрелянный, совсем мальчишка, сжимает в мертвой руке нож, который он так и не успел пустить в дело.
Каждый третий.
По моим грубым прикидкам, мы потеряли треть личного состава безвозвратно. Ещё примерно треть — раненые, от лёгких царапин до тех, кто отходит в мир иной прямо сейчас, на руках у товарищей. «Лысый десяток», моя гвардия, поредел примерно на наполовину.
Я перешагнул через груду тел янычар. Их никто не считал. Их здесь лежали сотни — белые и серые халаты, переплетённые конечности, остекленевшие глаза, смотрящие в небо с немым вопросом: «За что нам заплатили, если мы не можем это потратить?».
— Семён… — тихий оклик окликнул меня у крыльца избы атамана.
Там, где бой был самым жарким, стоял плотный круг выживших. Казаки стояли молча, опустив головы, сняв шлемы и шапки. Бугай тоже держал в руках свою шапку, комкая её огромными, разбитыми пальцами, по его грязному, залитому чужой кровью лицу текли слёзы, прокладывая светлые дорожки в копоти.
Я подошёл к ним. Круг расступился.
Тихон Петрович лежал на досках настила, которые кто-то заботливо подстелил под него, чтобы тело не лежало в грязи. Ятаган из него уже вытащили. Рана в животе зияла страшным, чёрным провалом, но лицо сотника было спокойным. Даже умиротворённым. Морщины разгладились. Он выглядел так, словно просто прилёг отдохнуть после тяжелой смены.
Вокруг него не было истерики. Не было «бабьего воя». Была суровая, мужская тишина. Тишина сирот, которые вдруг поняли, что теперь они за старших.
Я посмотрел на его руки, сложенные на груди. На мозоли от сабли. На шрамы. Он был фундаментом этого места. А теперь фундамент уничтожен, и вся тяжесть крыши легла на наши плечи.
— Спи, Батя, — прошептал я, чувствуя, как в горле встаёт колючий ком. — Смену сдал.
И в этой тишине скрип дверных петель прозвучал как выстрел.
  
Глава 19
 
Скрип… Дверь атаманской избы, та самая, забаррикадированная дверь, которую янычары так и не успели выломать, медленно приоткрылась.
На крыльцо, щурясь от света, выполз Филипп Карлович Орловский-Блюминг.
Контраст был настолько разительным, что меня замутило. Среди крови, кишок, отрубленных голов, гари и смерти стоял человек в чистом, безупречном кафтане. Ни пятнышка. Ни пылинки. Его напомаженные усы были всё так же идеально закручены, а в руке он держал батистовый платок, пропитанный лавандой.
Следом за ним высыпала его личная охрана — Андрей и ещё трое рейтар. Такие же чистенькие, с полными патронташами. Они жались к своему хозяину, пугливо озираясь по сторонам, стараясь не наступить в лужи крови.
Орловский сделал шаг вперёд и замер. Его глаза расширились. Он увидел гору трупов у собственного порога (спасибо Тихону Петровичу и нам, что не пустили их внутрь). Увидел тело Ибрагима, валяющееся в грязи.
Он судорожно прижал платок к носу, закрываясь от запаха бойни. Его лицо позеленело.
— Боже… — донеслось до нас его сдавленное бормотание. — Какая жуть… Какая мерзость… Какая грязь…
Он перевёл взгляд на нас. На «орков», которые стояли по колено в крови. На мою разорванную рубаху, сквозь которую виднелась наспех замотанная рана на спине. На мой чекан в петле, в крови.
В его глазах плескался страх. Но привычка быть начальником взяла своё. Он выпрямился, пытаясь вернуть себе осанку победителя.
— Победа… — пролепетал он. Голос его дрогнул, сорвался на фальцет, но он откашлялся и попробовал снова, громче. — Мы победили! Слава Богу и Государю! Мы отстояли!
Это прозвучало жалко. Нелепо. Как если бы таракан, переживший ядерный взрыв в бункере, вылез наружу и объявил себя повелителем пустоши.
Сбоку от меня послышалось тяжёлое шарканье.
Ротмистр фон Визин, прихрамывая, подошёл к крыльцу. На нём живого места не было. Голова по самые глаза перевязана грязной тряпкой, пропитанной кровью. Кираса разрублена, под ней тоже обильные красные следы. Он выглядел как оживший мертвец, восставший из ада.
Карл Иванович сплюнул на землю густую, чёрную слюну и медленно поднял взгляд на своего условного начальника. В этом взгляде было столько презрения, что его можно было разливать по бутылкам и продавать как кислоту.
— Это они победили, Филипп Карлович, — глухим, деревянным голосом произнёс ротмистр, кивнув головой в мою сторону и в сторону молчаливых казаков. — А мы… мы лишь помогли им не сдохнуть поголовно. И вам, кстати, тоже.
  
Орловский дёрнулся, как от пощёчины. Он открыл рот, чтобы поставить наёмника на место, напомнить о чинах и субординации, но осёкся.
Потому что я сделал шаг вперёд.
Я подошёл к крыльцу вплотную. Между нами был метр высоты и пропасть морали.
Орловский посмотрел на меня сверху вниз, но отступил. Шаг назад. Ещё один. Пока не упёрся спиной в своего охранника.