Дикое поле (СИ)

Но единого фронта больше не существовало. Сражение распалось на сотни мелких, агрессивных дуэлей. Смерть здесь не имела направления — она могла прилететь спереди, сзади, сбоку. Из дыма, из тени горящей палатки рейтар, из-за угла.
Я крутился волчком, пытаясь контролировать пространство вокруг себя на 360 градусов. Айкидо здесь помогало слабо — в такой тесноте красиво перенаправить инерцию противника негде. Здесь работали простые, брутальные инстинкты: бей, коли, уворачивайся, не давай зайти за спину.
  
Мой взгляд выхватил знакомую фигуру у перевёрнутой телеги. Федька.
Да, тот самый парнишка, которого я лечил после того, как его придавила лошадь. Тот, чью грудь я стягивал повязками, заставляя лежать смирно, чтобы заживление прошло правильно. Парень, которому я вернул возможность дышать полной грудью. И парень, который стоял со мной рядом на боевом ходу стены, когда прилетело «стрелочное SMS» от Ибрагима.
Сейчас эта грудь ходила ходуном.
Он был один против троих. Пищаль его была разряжена — времени на перезарядку в этой мясорубке не было и в помине. Федька отмахивался прикладом, как дубиной, скаля зубы.
— Семён! — крикнул он, заметив меня. В его глазах мелькнула надежда.
Я рванулся к нему, но путь мне преградил огромный турок с бородой лопатой. Он не стал мудрить с фехтованием, а просто прыгнул на меня всей массой, пытаясь сбить с ног.
Мы сцепились. Запах чужого пота, кожаных доспехов и чеснока ударил в нос. Я успел подставить древко чекана под его руку с ножом, но турок был тяжёл, как «Скала». Да, прямо как Дуэйн Джонсон по габаритам. Он теснил меня, вязал боем, не давая сделать шаг в сторону Федьки.
Краем глаза я видел всё. Как в замедленной съёмке.
Один из янычар сделал ложный выпад, заставив Федьку поднять приклад для блока. А второй, юркий, как гадюка, скользнул низом.
Кривой ятаган вошёл Федьке в бок. Глубоко, по самую рукоять.
Федька охнул, и пищаль выпала из его рук. Он согнулся, хватаясь за рану, и в этот момент третий турок снёс ему голову отвесным, горизонтальным ударом.
Голова отлетела в сторону, прокатившись по грязи пару метров, отскакивая от камней. Тело ещё секунду стояло, фонтанируя кровью, а потом рухнуло мешком.
Меня накрыло. Не страхом. Обидой. Жгучей, иррациональной, чудовищной обидой управленца и боевого товарища.
Я вложил в этого парня время! Я тратил ресурсы! Я лечил это тело, выхаживал его, учил жизни, чтобы вот так⁈ Чтобы какой-то урод просто перечеркнул все мои усилия одним взмахом железки? Это была не просто смерть человека. Это было уничтожение моего труда.
— А-а-а-а! — заорал я, и в этот крик выплеснулась вся моя злость.
Я перестал бороться с турком по правилам. Я просто ударил его головой в лицо. Хрустнул его нос, брызнула юшка. Он опешил на долю секунды, отшатнулся, и этого хватило.
Мой чекан описал дугу и с чавкающим звуком вошёл ему в висок. Турок обмяк и упал.
Я отшвырнул его тело и перешагнул через него. Мой взгляд был ледяным, как сердце бывшей. «Демократизатор» из орешника давно сломался в свалке. Чекан застрял в черепе врага. Я наклонился и подобрал с земли турецкую саблю — трофей, который сам лёг в руку. Баланс был непривычный, смещённый к острию, но сейчас это было даже лучше. Рубить так рубить.
— Следующий! — прорычал я в дым.
Рядом, буквально в двух шагах, рухнул Степан. Мой верный соратник, наш рыжий, но при этом смуглый казак.
Его прошили стрелами в упор. Три оперённых древка торчали из его груди. Он упал на колени, глядя на меня удивлёнными глазами, попытался что-то сказать, но изо рта пошла кровавая пена. Он завалился на бок, прямо в лужу, образовавшуюся в складке сбитой палатки.
Минус ещё две единицы. Минус два человека, которым я доверял.
Я перешагнул через тело Степана. Жалости не было. Жалость осталась где-то там, в XXI веке, вместе с латте на кокосовом молоке и гуманизмом. Здесь был только функционал. Убить, чтобы выжить. Убить, чтобы отомстить за потраченные ресурсы.
Янычары теперь лезли не только через пролом. Воспользовавшись тем, что мы бросили к пролому значительную часть людей, они перемахнули через стены с других сторон. Острог кишел белыми шапками.
Я пробивался к центру, рубя наотмашь всё, что носило халаты и говорило не по-нашему. Под ногами было скользко. Плац был завален телами так густо, что приходилось балансировать, как на льду, чтобы не наступить на чье-то лицо или развороченный живот.
Впереди полыхнула конюшня. Лошади внутри бились и визжали, добавляя безумия в общую симфонию ада. В отблесках пламени я увидел сцену, от которой меня передёрнуло.
Григорий.
Живой, невредимый, суетливый. Он не стоял в строю. Он не защищал никого. Он был занят делом.
У стены конюшни лежал раненый турок — богатый, судя по одежде, возможно, какой-то ага. Он хрипел, пытаясь отползти от огня. Григорий подскочил к нему. Не чтобы добить врага ради безопасности. Нет.
Он деловито, даже буднично, перерезал турку горло ножом, а затем с лихорадочной поспешностью начал срывать с мертвеца широкий пояс, расшитый серебром.
Мародёр. Крыса. В тот момент, когда острог гибнет, когда мы захлёбываемся кровью, он набивает карманы. Днище.
Ярость вспыхнула белым пламенем. Дежавю, снова непреодолимо захотелось бросить всё, прорваться к нему и снести эту подлую башку с плеч. Устроить ему суд Линча прямо здесь, на фоне горящей конюшни.
Но я увидел, как с другой стороны на него уже надвигается тень с ятаганом. Ещё один турок, заметивший лёгкую добычу. Григорий, увлечённый грабежом, его не видел.
«Сдохни, мразь», — подумал я злорадно. — «Пусть тебя сожрут твои же грехи».
Но… нет. Сейчас не до педагогики. Враг давил массой. Нас сжимали в кольцо у крыльца атаманской избы.
Я отвернулся от Григория и вонзил саблю в живот налетевшему на меня янычару. У нас ещё была работа. Грязная, кровавая работа по продлению агонии.
* * *
Бой — это не фехтование в белых перчатках, а грязная, скользкая от крови и кишок работа, где лучшим переговорщиком становится не дипломат, а человек с тяжелым предметом в руке. Мы всё больше откатывались к центру. Нас жали кольцом, как зубную пасту из тюбика, выдавливая остатки сопротивления к избе сотника и складам.
Двор штормило. Хаос здесь был не просто беспорядком, а новой формой существования материи. Крики, звон, треск догорающей конюшни, вопли лошадей, которые, к счастью, стихли — либо сгорели, либо разбежались.
Сражаясь, я крутил головой по всем сторонам, как сова, пытаясь удержать в фокусе хоть какую-то тактическую картину. Но картины не было. Были мазки. Вот Бугай вбивает кого-то в землю. Вот Захар крутится волчком, вспарывая животы своим крюком.
А вот небольшая группа баб и подростков, согнувшись под тяжестью раненых, тащит их к лекарской избе. Впереди всех, командуя этим импровизированным эвакуационным отрядом, была Белла. Её юбка была перепачкана сажей, белая рубаха липла к телу от пота, но голосу позавидовал бы любой майор Пейн.
— Тяни, Машка! Не реви! — орала она, подставляя плечо какому-то окровавленному казаку. — Тащите их в погреб, там не достанут!
В этот момент из дымного марева, как чёрт из табакерки, вывалился турок. Огромный, бородатый детина с глазами, в которых плескалось безумие дикаря. Он уже ничего не соображал, просто искал, кого бы убить. И увидел женщин.
Лёгкая цель. Бонусные очки в его личном зачёте.
Он взревел, занося саблю, и бросился к ним.
— Белла!!! — заорал я так, что, кажется, сорвал голосовые связки.
Она не побежала. Цыганская кровь, видимо, не предусматривает функции «бегство», когда за спиной свои. Она оттолкнула раненого в сторону и выхватила из-за пояса узкий кинжал. Встала в стойку. Маленькая, злая дикая кошка против медведя.
  
Турок ударил наотмашь. Грубо, сильно, рассчитывая перерубить её пополам.
Белла попыталась уклониться, нырнуть под удар, как я учил её однажды вечером, смеясь и обнимая. Но теория без практики — мертва, а враг был быстр.