Дикое поле (СИ)

Но тишины я не нашёл.
Ещё на подходе, шагах в десяти от распахнутых ворот конюшни, я услышал звуки, которые заставили мои мышцы мгновенно напрячься. Словно сработал триггер системы безопасности.
Шум борьбы. Тяжёлое сопение, приглушённый звук раздираемой ткани и женский, сдавленный вскрик, переходящий в шипение дикой кошки.
— Пусти, тварь!
— Ишь, какая резвая… Стой смирно, шельма…
  
Голос я узнал мгновенно. Спутать этот сиплый, пропитанный злобой и дешёвым пойлом баритон было невозможно. Григорий.
Он не смирился. Он не усвоил урок. Его «BIOS» был прошит фатальной ошибкой, и перезагрузка через унижение не сработала. Система пошла вразнос.
Я рванул внутрь, забыв об усталости.
В полумраке конюшни, освещённом лишь тусклым светом луны, пробивающимся сквозь щели в крыше, разворачивалась сцена, от которой у меня потемнело в глазах.
Григорий зажал Беллу в дальнем деннике, прижав к грубым доскам стойла. Он навалился на неё всей своей грузной, смердящей перегаром тушей, пытаясь одной рукой заломить обе её руки над головой, а другой шарил по её телу, пытаясь задрать юбку.
Но Белла не была жертвой. О, нет. Она была фурией.
В её правой руке, которую Григорий всё никак не мог перехватить, хищно блеснуло лезвие ножа. Короткого, узкого, явно метательного, но в ближнем бою смертельно опасного. Она была готова ударить. Я видел это по её глазам — расширенным, чёрным провалам, в которых плескалась не паника, а холодная решимость убить.
— Тихо, тихо, кобылка… — хрипел Григорий, его лицо, превращённое Захаром в сине-лиловую маску, сейчас выглядело поистине демонически. — Чего ты ломаешься? Я ж казак! Настоящий! Не то что этот… Сёма твой, щенок гладкокожий…
— Убери руки, урод, или я тебе горлянку вырву! — прошипела она, пытаясь коленом ударить его в пах, но он, пьяно качнувшись, прижал её ногу своим бедром.
— Ишь ты… К щенку, значит, побежала? К лекарю недоделанному? Чем он тебя взял? Златом моим, что отобрал? — Григорий брызгал слюной ей в лицо.
— Да откуда у тебя злато, нищеброд? — громко усмехнулась ему в лицо Белла.
— Почему он, а⁈ — остервенело продолжал сокрушаться Гришка-дурачок, словно жалея себя. — Я воин! Я кровь проливал! А он… тьфу! Сегодня ты будешь моей, цыганка. Хочешь ты этого или нет. Я возьму своё… за всё унижение возьму!
В этот момент моё присутствие перестало быть тайной.
— Отойди от неё, — произнёс я.
Голос прозвучал тихо, почти буднично. Так говорят «отойдите от края платформы». Но в этой уверенной тишине было столько обещания насилия, что даже лошади в стойлах перестали жевать, нервно округлили глаза и замерли.
Мне в это мгновение даже вспомнилась та самая жуткая сцена из фильма «Звонок», когда Рэйчел на пароме подошла к загону с лошадью…
Григорий тоже замер. Он медленно, с хрустом в шее, повернул голову ко мне. Его единственный здоровый глаз, налитый кровью, уставился на меня с безумной ненавистью.
— А-а-а… — протянул он, не отпуская Беллу. — Явился… Спаситель. Страж порядка. Что, Сёма, пришёл посмотреть, как нормальные казаки баб любят?
— Я сказал: отойди. Второй раз повторять не буду.
— А то что? — он осклабился щербатым ртом. — Позовёшь своего однорукого пса? Или сам рискнёшь? Да я тебя…
Он не успел договорить.
Я больше не был руководителем, решающим конфликтные ситуации. Я был мужчиной, чью женщину (да, в тот момент я чётко осознал это местоимение) пытаются осквернить.
Шаг. Рывок.
Я налетел на него, как локомотив. Грубо, без изящества айкидо, просто вложив всю массу и инерцию в толчок плечом.
Григорий отлетел от Беллы, врезавшись спиной в деревянную перегородку. Он охнул, сползая вниз, но тут же попытался встать, шаря рукой по поясу в поисках оружия. Но оружия не было — он всё ещё был «пуст» после проигрыша.
Я не дал ему шанса.
— Ты… не… понял! — я выдохнул это вместе с первым ударом.
Мой кулак врезался в его уже разбитое лицо. Глухой, влажный звук удара кости о плоть. Голова Григория мотнулась, брызги крови полетели на солому.
— Белла! Нож убери! — крикнул я, не оборачиваясь. Я знал, что она готова пустить его в ход, но мне не нужен был труп. Мне нужно было воспитание. Жестокое. — Уйди в сторону!
Я снова ударил. Левой в корпус, пробивая печень. Григорий согнулся, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.
— Ты так и не понял, да? — следующий удар, апперкот правой, влетел ему под подбородок, клацнули зубы. — Думал, можно снова безнаказанно? Думал, всё сойдёт с рук?
Я бил его методично. Сериями. Словно боксёрскую грушу, которая посмела «огрызаться». В каждый удар я вкладывал всю накопившуюся усталость, всё раздражение от его интриг, всю злость за то, что он посмел тронуть то, что мне дорого.
Он пытался закрываться руками, мычал, но был слишком пьян и слишком побит ещё с утра, чтобы оказать реальное сопротивление.
Удар в ухо. Удар в солнечное сплетение.
Григорий обмяк и мешком свалился мне под ноги, сворачиваясь в позе эмбриона в грязной соломе. Он хрипел, пуская кровавые пузыри носом.
Я стоял над ним, тяжело дыша. Костяшки пальцев горели огнём, но это была приятная боль.
— Вставай, воин, — прорычал я, пиная его сапогом под рёбра. Не сильно, чтобы не сломать, но достаточно обидно. Как шелудивого пса. — Ну⁈ Где твоя удаль? Где твоё «я возьму своё»?
Он только застонал, пытаясь отползти.
— Эй! А ну отойди от него!
Голос раздался от входа. Я резко развернулся, вставая в стойку.
В проёме ворот маячили три фигуры. Тени. «Свита» Григория. Они, видимо, ждали снаружи, караулили, пока их вожак тешился. А теперь, услышав шум избиения, решили вмешаться.
— Ты чего творишь, десятник⁈ — крикнул один из них, самый здоровый, заходя внутрь. — Своих бьёшь?
Они надвигались на меня полукругом. Трое на одного. Классика подворотни. Но они забыли одну деталь: я был трезв, зол и на пике формы.
— Шаг вперёд сделайте — ляжете рядом, — пообещал я. Мой голос был ледяным, спокойным, страшным. — В рядок. Красиво будет.
Они замешкались. Уверенность хищников дала трещину. Но «пацанская честь» требовала действий.
— Да мы тебя сейчас…
Договорить они не успели. Снаружи послышался топот, голоса, и в конюшню ввалилась группа казаков. Бугай, Остап и ещё несколько мужиков, включая моих «лысых». Они прибежали на шум, словно чувствовали, что здесь пахнет жареным.
Расклад сил мгновенно изменился. Мои люди встали за моей спиной стеной, угрюмо поигрывая кулаками. Бугай хрустнул шеей, глядя на прихлебателей Григория с нескрываемым плотоядным интересом.
— Ну чего? — спросил он ласково. — Кого бить будем?
Дружки Григория мгновенно сдулись. Вся их спесь улетучилась, как пар. Они переглянулись, понимая, что численный перевес теперь не на их стороне, да и моральный дух у противника явно выше.
— Мы это… Гришку забрать, — пробормотал один из них, пятясь. — Негоже ему тут валяться в конском навозе. Снова.
— Забирайте мусор, — бросил я, отступая на шаг и вытирая разбитые костяшки о штаны. — И чтоб духу вашего возле Беллы не было. Иначе в следующий раз сразу к коновалу отправитесь, без прелюдии. Любой из вас. По частям.
Они поспешно подхватили стонущего Григория под руки. Тот висел тряпичной куклой, волоча ноги по земле. Его лицо было превращено ещё больше в кровавое месиво.
У самых ворот он вдруг встрепенулся. Нашёл в себе силы поднять голову. Сплюнул на землю густой сгусток крови, в котором белело что-то твёрдое. Зуб.
Он посмотрел на меня своим единственным глазом, полным бессильной, чёрной злобы.
— Ничего ещё не кончено, щенок… — прохрипел он, шепелявя, всё же за один день лишился нескольких зубов, бедолага. — Ты ещё однажды кровью умоешься… Попомни моё слово…
  
— Пшёл вон, — равнодушно бросил я.
Они растворились в ночной темноте, как дурной сон.
Я распустил своих.
— Всё нормально, братцы. Инцидент исчерпан. Расходитесь, — сказал я Остапу и остальным. Они неохотно, но послушались, бросая на меня понимающие взгляды и кивая в сторону тёмного угла, где замерла Белла.