Дикое поле (СИ)

Он поднял свою новую «руку» к лицу, разглядывая блеск металла. Потом опустился передо мной на одно колено. Прямо в пыль.
Двор притих. Казаки смотрели, раскрыв рты.
— Семён… Батя… — голос Захара звенел от напряжения. — Ты мне жизнь вернул. Я думал — всё, конец, под забором подыхать. А ты…
Он поднял голову. Бледные губы были сжаты в линию.
— Я твой человек теперь. С потрохами. Куда скажешь — туда пойду. Кого скажешь — того порву. Этим вот железом. Век помнить буду.
  
Я положил руку ему на плечо.
— Встань, Захар. Негоже казаку на коленях ползать. Встань и иди в строй. Ты теперь в моём десятке. В особой группе. Я уже решил этот вопрос с кем надо.
Он встал. И я увидел, как расправились его плечи. Как исчезла та неуверенность обречённого, которая давила его ещё не так давно.
Григорий, наблюдавший за этой сценой издалека, сплюнул и, резко развернувшись, ушёл за угол барака. Он всё понял. Я получил не просто бойца. Я получил фанатично преданного телохранителя, который за меня глотку перегрызёт. Или проткнёт своим новым стальным жалом.
Вечером я сидел у себя в избе, царапая очередную запись на бересте:
«Проект „Киборг“ — стадия минимально жизнеспособный продукт завершена успешно. Пациент реабилитирован, мотивация на пике. Получен лояльный юнит с уникальными ТТХ для ближнего боя. Социальный эффект: укрепление авторитета лидера как „чудотворца“ и „справедливого отца“. Отца тем, кто в отцы годится, хех. В общем, инвестиции оправдались».
Я отложил писало и посмотрел на свои руки. Руки обычного продажника Андрея, ставшие руками убийцы, воеводы и спасителя Семёна.
— Ну что ж, — прошептал я в темноту. — Одного со дна достали. Работаем дальше.
* * *
Радость от успешно выполненного дела ещё не отпустила меня окончательно. В голове всё шло ровно, складно, будто мир на минуту согласился играть по моим правилам. Хотелось задержаться в этом ощущении — выдохнуть, перевести дух, оглядеться.
Но не вышло. Реальность спешно напомнила о себе шаркающими шагами и ядовитым смешком. Всё это было слишком знакомо. Я понял: передышка закончилась.
Тишина в остроге была зыбкой, как график продаж в низкий сезон. Казаки всё ещё переваривали увиденное: стальное жало, торчащее из руки человека, которого все уже мысленно списали разве что на позицию местного уборщика, производило впечатление посильнее любой церковной проповеди о воскрешении. Захар стоял близ кузницы, тяжело дыша от очередной тренировки, и смотрел на пробитое чучело с такой смесью восторга и неверия, словно только что выиграл джекпот в лотерею, билет которой нашёл в грязи. Это, пожалуй, можно было сравнить с ощущением, когда человек с севшим зрением впервые надевает очки и начинает регулярно носить их. Переполнение чувств делает тебя почти синестетиком (если таковым не был): начинаешь ощущать гладкость или шершавость текстуры мира, вкус цветов…
Мы с мужиками наблюдали за его «боем с внутренними демонами», подбадривая.
— Ну надо же, цирк снова приехал! — голос Григория прозвучал резко, ломая момент.
Он вышел из-за угла барака не один. Его вечная свита — трое прихлебателей с вечно мутными глазами — маячила за спиной, создавая массовку для выступления. Григорий шёл не спеша, вразвалочку, демонстративно зацепив большие пальцы за широкий кушак. На его лице играла та самая глумливая ухмылка, которую я сотни раз видел у токсичных сотрудников среднего звена, решивших, что нашли уязвимость в стратегии начальника.
Григорий остановился в трёх шагах от нас, окинул Захара взглядом с ног до головы, задержавшись на кожаной гильзе и клинке, — и смачно сплюнул под ноги.
— И что это за страшилище? — громко спросил он, обращаясь не ко мне, а к зрителям. — Железяку к обрубку примотали и радуются, как дети малые побрякушке.
Захар дёрнулся. Его лицо, только что светлое от надежды, потемнело. Он развернулся к Григорию всем корпусом, и лезвие на его руке хищно сверкнуло на солнце.
— Ты слова выбирай, Гришка, — прорычал он глухо. — А то я тебе этим «страшилищем» нос отсеку и лишнюю дырку в пузе сделаю.
Григорий расхохотался. Громко, натужно, запрокидывая голову.
— Ой, напугал! Прямо страх берёт! — он вытер выступившие слёзы. — Люди добрые, вы поглядите на этого уродца! Однорукий калека грозится! Да ты пока этой кочергой замахнёшься, я тебя три раза успею выпотрошить и трубку набить.
Он шагнул ближе, открыто провоцируя.
— Ты ж не воин теперь, Захарка. Ты — мясо порченое. Обуза. Только кашу жрать горазд, а в бою от тебя толку — что с пня лучины. А этот, — он небрежно кивнул в мою сторону, — нянька твоя, Сёмка-лекарь, тебе погремушку смастерил, чтоб ты не плакал.
Внутри Захара сорвало предохранитель. Я увидел это в его глазах — там вспыхнуло безумие берсерка, помноженное на боль уязвлённого самолюбия. Его мышцы напряглись, левая рука сжалась в кулак, а правая, вооружённая сталью, пошла на замах. Он рванулся вперёд, готовый убивать. Здесь и сейчас. Без тактики, без мысли, чисто под влиянием эмоций.
— Убью, гад! — взревел он.
Это был критический момент. Если Захар сейчас ударит — его или убьют (всё-таки Григорий был опытным рубакой, а Захар ещё не привык к новому балансу тела), или, что хуже, повесят за убийство своего в мирное время. И весь мой проект, все инвестиции времени и сил — коту под хвост.
Реакция сработала быстрее мысли.
Шаг в сторону. Перехват инициативы.
Я оказался между ними за долю секунды. Моя левая рука жёстко легла на грудь Захара, останавливая инерцию его рывка, а правая перехватила его левое запястье, не давая вцепиться Григорию в горло.
— Стоять! — рявкнул я. Не пронзительно, но достаточно громко и уверенно, чтобы быть услышанным. Голосом, каким Майк Белтран останавливает бой в октагоне. — Команда «отставить»!
Захар хрипел, пытаясь вырваться. Стальное жало плясало в опасной близости от моего лица.
— Пусти, Семён! Я ему глотку вскрою! Пусти!
— Уймись, идиот! — я тряхнул его, глядя прямо в расширенные зрачки. — Ты что, собака цепная, чтобы на каждую моську кидаться? Ты воин или истеричка?
Мои слова подействовали как ушат ледяной воды. Захар замер, тяжело дыша. Его грудь ходуном ходила под рубахой, но взгляд прояснился. Он медленно опустил вооружённую руку.
Я повернулся к Григорию. Тот стоял, даже не шелохнувшись, явно довольный произведённым эффектом. Он добился своего: показал всем, что Захар — якобы неуравновешенный психопат, а я — его поводырь.
— Ишь, как взбеленился, — ухмыльнулся Григорий. — Держи своего пса крепче, десятник. А то на людей кидается, бешеный. Пристрелить бы его, чтоб не мучился. И тебе легче будет, не придётся сопли ему вытирать.
Толпа неодобрительно загудела.
Нужны были очередные профилактические действия. Срочно. «Управление репутационными рисками» в действии.
Я сделал шаг к Григорию, сокращая дистанцию до интимной, но не агрессивной. Я смотрел на него не как на врага, а как на нерадивого стажёра, сморозившего глупость на совете директоров.
— Ты, Григорий, много говоришь, — спокойно произнёс я. В тишине мой голос звучал отчётливо. — Языком ты мастак работать, это мы знаем. Как болтливая баба на торгу. А вот головой — не очень.
— Чего⁈ — набычился он, улыбка сползла с его лица.
— Того. Ты называешь его калекой? Уродцем? — я кивнул на Захара, который стоял за моей спиной, сжимая и разжимая кулаки. — А я тебе скажу так: этот «однорукий уродец» стоит двоих таких, как ты.
Толпа ахнула. Это было прямое оскорбление. Григорий вспыхнул, будто его плетью хлестнули.
  
— Ты, Семён, меру потерял? Думаешь, раз десятник, так я тебя боюсь? Я сам себе хозяин! Да, братцы⁈ — зашипел он, хватаясь за рукоять сабли и оглядываясь на свою свиту, ища поддержки.
— Мера у меня на месте, — я не отводил взгляда. — Ты видишь, что у него руки нет. А я вижу, что у него стержень стальной внутри. Тот самый, которого у тебя нет и никогда не было. Ты только и можешь, что исподтишка гадить своими жалкими потугами. А Захар прошел через ад, потерял часть себя, но не сломался. Он встал в строй наравне с остальными.