Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую
Азартная игра
В июле 1914 года германское военно-политическое руководство неоднократно выражало надежду, что Россия не вмешается в австро-сербский конфликт и он останется локальным {796}. При этом немцы явно рассматривали возможность большой войны. Так, в феврале 1913 года Бетман-Гольвег отверг идею превентивного нападения на Сербию из-за вероятности “вмешательства русских… которое приведет к чреватому войной конфликту Тройственного союза… с Антантой, и тогда Германии придется почувствовать на себе всю тяжесть нападения французов и англичан” {797}. Поразительно, что кайзер, рассуждая о превентивной войне, дал понять Максу Варбургу, что говорит о войне с Россией, Францией и Англией — вопреки собственным попыткам сближения с Великобританией по колониальным вопросам. У немцев в случае поддержки ими австрийцев против Сербии имелись веские основания опасаться полномасштабной общеевропейской войны. Как только был опубликован австро-венгерский ультиматум, Сазонов дал понять, что Россия не останется в стороне, а 25 и 29 июля 1914 года Грей подтвердил позицию, которую англичане заняли в декабре 1912 года: если под угрозу будет поставлено “положение Франции как державы”, Англии придется действовать {798}. Берлин, наблюдавший все признаки того, что война не будет локальной, располагал достаточными возможностями уклониться от конфликта {799}. И все-таки Германия лишь делала вид, что поддерживает мирные инициативы англичан {800}. Немцы призывали австрийцев поторопиться, а после 26 июля прямо отказались искать дипломатическое решение вопроса {801}. Лишь в последний момент они стушевались: сначала кайзер, 28 июля {802}, а затем Бетман-Гольвег, который, узнав о предупреждении, 29 июля сделанном Греем послу князю Лихновскому, попробовал урезонить австрийцев {803}. Берхтольд попытался дать отбой, но немецкие военные добились — увещеваниями и открытым неповиновением — принятия приказов о мобилизации, ультиматумов и актов об объявлении войны {804}.
Утверждали, конечно, что свою роль в развязывании конфликта сыграло и решение русского правительства о мобилизации, частичной или общей {805}. Тем не менее Мольтке и Бетман-Гольвег неофициально приняли довод русских о том, что их мобилизация не того же рода, что германская, и не означает объявление войны. Очевидно, что к 27 июля главной заботой немцев стало, по словам Мюллера, “свалить вину на Россию и не дать ей уклониться от войны” — иными словами, выдать мобилизацию царской армии за свидетельство ее подготовки к нападению на Германию {806}. Немецкая военная разведка, добыв данные о мобилизации в России, записала на свой счет первый в ту войну шпионский успех. О введении вечером 25 июля “Положения о подготовительном к войне периоде” в Берлине узнали утром 27 июля, в понедельник, хотя Бетман-Гольвег уже накануне днем в депеше Лихновскому ссылался на “неподтвержденные данные” об этом, поступившие из “надежного источника” {807}. Первые донесения об объявленной Николаем II общей мобилизации достигли Берлина вечером 30 июля. Мольтке не был вполне уверен до утра следующего дня, но и тогда он потребовал, чтобы агент добыл плакат с объявлением о мобилизации и зачитал его по телефону {808}. Час спустя немцы объявили о “надвигающейся военной угрозе”.
Почему немцы поступили так? Лучшее объяснение, которое может предложить историк дипломатии, основано на структуре европейских альянсов, которые с начала XX века были открыто направлены против Берлина. У России, Франции и Великобритании нашлись точки соприкосновения, но Германия так и не смогла (или не захотела) вступить в альянс. Немцы сомневались даже в имевшихся союзниках — клонящейся к упадку Австро-Венгрии и ненадежной Италии. Поэтому можно сказать, что Германия видела в конфронтации на Балканах средство укрепить свой непрочный союз, а также, вероятно, создать в этом регионе антироссийский союз и даже расколоть Антанту {809}. Эти расчеты нельзя счесть нереалистичными. Ход событий показал, что были все основания сомневаться в прочности Тройственного союза, да и Антанта была далеко не монолитной (особенно если речь идет об Англии) {810}. Еще до Июльского кризиса полковник Хаус, представитель Вудро Вильсона в Европе, заметил: “На самом деле Германия желает, чтобы Англия порвала с Антантой” {811}. Даже поддержка французами России — несмотря на горячие заверения посла Мориса Палеолога и генерала Жозефа Жоффра — 30 июля и 1 августа оставалась под вопросом {812}. Таким образом, возможно, у Бетман-Гольвега и Ягова (несмотря на понимание последствий конфликта для Бельгии) было достаточно указывающих на разлад между странами Антанты данных, чтобы надеяться на невмешательство англичан. Они сознавали риск относительно Бельгии: 28 апреля 1913 года сам Ягов отказался дать Бюджетной комиссии рейхстага гарантии бельгийского нейтралитета, поскольку это даст французам “подсказку, где нас ждать” (одна из характерных уверток, которые были сильной стороной Ягова) {813}. Но Ягов и Бетман-Гольвег предпочли рискнуть ради дипломатической победы {814}.
Увы, все это не дает убедительного объяснения, почему германские генералы были решительно настроены и продолжали сражаться даже тогда, когда Антанта устояла. Это особенно важно: именно они после дипломатического провала настояли на мобилизации. Военные историки предлагают следующее объяснение: германский Генштаб, исходя из пессимистической оценки наличной и будущей численности европейских армий, сделал выбор в пользу превентивной войны. Этот довод в прошлом неоднократно отвергался. Но, как мы видели, летом 1914 года он снова был актуален. Тогда Мольтке взялся убедить кайзера, гражданские власти, а также австрийцев в том, что из-за новых программ вооружения, принятых во Франции и, что тревожнее, в России, уже через несколько лет Германия окажется в их власти. “Перспективы для нас складываются как нельзя лучше”, — отметил 3 июля заместитель начальника Генштаба граф Георг фон Вальдерзее, имея в виду неподготовленность русских. Три дня спустя кайзер повторил: “В настоящий момент Россия в военном и финансовом отношении совершенно не готова к войне” {815}. 6–7 июля Курт Рицлер отметил в дневнике, что из донесений военной разведки складывается “печальная картина”: “После достройки их [русских] стратегических железных дорог в Польше наше положение станет безвыходным… Антанте известно, что мы совершенно парализованы” {816}. 12 июля Сегени-Марич передал доводы немцев Берхтольду: “Если царская империя решится воевать, она будет не настолько готова в военном отношении и ни в коем случае не будет настолько сильна, какой станет через несколько лет” {817}. 18 июля Ягов передал Лихновскому в Лондон: “В основном Россия сейчас к войне не готова… Через несколько лет, по всем компетентным предположениям, Россия уже будет боеспособна. Тогда она задавит нас количеством своих солдат; ее Балтийский флот и стратегические железные дороги уже будут построены” {818}. 25 июля Ягов сказал журналисту Теодору Вольфу, что хотя “войны не ищут ни Россия, ни Франция, русские… недостаточно вооружены и не нападут. Но через два года, если мы ничего не предпримем, угроза будет гораздо серьезнее, чем сейчас” {819}. “В любом случае скоро начнется война, — заверил Вольфа Ягов, — и момент для нее очень подходящий” {820}. На следующий день, когда Мольтке вернулся в Берлин, почва уже была подготовлена: “Нам больше не удастся нанести удар настолько сильный, как теперь, когда Франция и Россия продолжают наращивать численность войск” {821}. Бетман-Гольвег наконец согласился: “Если войне суждено начаться, то лучше уж сейчас, чем через год или два, когда Антанта усилится” {822}. В следующие дни, когда Бетман-Гольвег выказывал признаки нерешительности, Мольтке напомнил ему, что “военная обстановка для нас день ото дня ухудшается и может — если наш потенциальный противник будет и впредь осуществлять приготовления — привести к фатальным для нас последствиям” {823}. Таким образом, довод в пользу войны через год, а не через два, превратился в довод в пользу мобилизации сегодня, а не завтра.