Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую
Не все историки считают подобные допущения оправданными. Однако, рассмотрев события с июля 1914 года, можно прийти к тому же мнению. В начале войны прежние налогово-бюджетные и кредитно-денежные ограничения военных расходов, как мы увидим, были отброшены, и стали ясны подлинные возможности Германской империи. К 1917 году суммарные государственные расходы превысили 70 % ВНП, доля доходов и расходов имперского центра резко увеличилась. Рейхсбанк поддерживал военную экономику охотным предоставлением государству краткосрочных займов {784}. Конечно, к тому времени снижение производства продукции и растущая инфляция указали предел экономической мощи Германии. Однако тот факт, что империя три года оплачивала ведение тотальной войны на три фронта, свидетельствует, что ей гораздо дешевле обошлось бы недопущение открытого конфликта. А то обстоятельство, что это оказалось политически невозможным без порожденного войной ощущения национального единства, фактически доказывает слабость пресловутого милитаризма кайзеровской Германии. Напрашивается парадоксальный вывод: чем выше были до июля 1914 года германские военные расходы (иными словами, чем воинственней была Германия), тем призрачней была перспектива мировой войны.
Глава 6
Последние дни человечества: 28 июня — 4 августа 1914 года
При чем тут Босния?
С точки зрения историка дипломатии, 1914 год дал наиболее опасный из ответов на излюбленный вопрос государственных мужей и университетских экзаменаторов: на Восточный вопрос {785}. Речь идет о затянувшейся борьбе (с участием соперничающих великих держав и балканских националистов) за изгнание турок из Европы. Суть его такова: кто займет место Османской империи? В этой борьбе почти весь XIX век самую активную роль играла Россия, Австрия выступала ее вечным, но при этом рассеянным конкурентом, а Великобритания и Франция совместно сдерживали Россию. Восток был очень удобен для морской войны (для английского флота не было ничего проще, чем добраться от Гибралтара до Дарданелл), однако являлся малоприятным местом для боевых действий на суше (о чем все заинтересованные стороны узнали под Севастополем в 1854–1855 годах и еще через шестьдесят лет — на Галлипольском полуострове). Русские также столкнулись с затруднениями в 1877 году. Из-за задержки под Плевной их наступление на Константинополь было приостановлено, а иначе бы могла повториться Крымская война.
В XIX веке Пруссия, а затем Германская империя в этом спектакле не играла заметной роли. Бисмарк благоразумно берег своих померанских гренадер для действий в более здоровом северном климате. На рубеже XIX–XX веков, однако, расстановка сил изменилась. При отсутствии заслуживающего внимания русского флота в Черном море Англия теряла интерес к старой склоке из-за Босфора и Дарданелл. Тогда же у Германии возникли экономические и политические интересы в Турции, и эту перемену олицетворял проект Багдадской железной дороги. Но важнее всего, вероятно, то, что балканские государства, в XIX веке получившие или добившиеся независимости от турок, стали проводить политику более агрессивную и самостоятельную. В 1886 году русские похитили и вывезли из страны болгарского князя, когда он стал выказывать вкус к самостоятельной политике (даже притом, что она не слишком отличалась от российского курса на создание “Великой Болгарии”). Правительство Сербии, никогда настолько не зависевшее от Санкт-Петербурга, проводило последовательную националистическую и экспансионистскую политику. То же самое, что греки сделали на Пелопоннесе в двадцатых годах XIX века, бельгийцы — во Фландрии в тридцатых годах, пьемонтцы — на Апеннинах в пятидесятых годах, а пруссаки — в германских государствах в шестидесятых годах, сербы желали сделать на Балканах на заре XX века: расширить территорию во имя южнославянского национализма.
Приобретение малыми государствами независимости или расширение их территории, однако, всецело зависело от великих держав. Был важен баланс сил (или его отсутствие) “пентархии” великих держав (выражение Леопольда фон Ранке). Грекам и сербам, добившимся в двадцатых годах некоторого успеха в борьбе с турками, это позволили сделать великие державы. Обычным способом образования новых государств было международное соглашение. Так, в результате подписания в 1830 году Лондонского протокола Греция превратилась в послушную монархию с немцем на престоле. Примерно то же произошло в тридцатых годах, когда бельгийцы разошлись с голландцами: согласовать интересы великих держав удалось лишь в 1839 году, когда [в Лондоне] был заключен судьбоносный договор, по которому новое государство объявлялось “вечно нейтральным”. Еще один пример — образование в 1859 году Румынии из княжеств Молдавии и Валахии: единственный долговечный итог крымской свары.
Пьемонт и Пруссия, напротив, от международных противоречий и безразличия выиграли. Кавур при поддержке Наполеона III создал конфедерацию североитальянских государств. Последующее присоединение Папского государства, Неаполя и Сицилии стало одним из редких случаев, когда верх взяли настоящие националисты (“красные рубашки” Гарибальди). Пруссия построила Германскую империю отчасти благодаря поражениям, нанесенным ею Дании, Австрии и Франции; главным же образом — благодаря отсутствию возражений со стороны Англии и России. Независимость Болгарии — российский проект — был свернут после английских угроз. Та же судьба постигла недолго просуществовавшее крошечное квазинезависимое государство Восточная Румелия и сохранение османского владычества над Македонией. Позднее Норвегия (при всеобщем безразличии) отделилась от Швеции. Признаком того, что революционный потенциал национализма не был использован, стал тот факт, что все образовавшиеся государства оказались монархиями, причем в подавляющем большинстве случаев троны заняли представители старых династий. В Европе появилось лишь две новых республики: Третья республика во Франции (1870) и Первая Португальская (1910), и обе уже давно были государствами-нациями.
Ни одно из новых государств не было национальным государством, о которых грезил Мадзини. Бельгия представляла собой языковой винегрет. Множество румын обнаружило себя за границами Румынии. Мало кто из итальянцев называл или чувствовал себя итальянцами (и менее всего на юге, который превратился в пьемонтскую колонию). Около 10 миллионов немцев жили за пределами Германской империи (зато ее подданными оказались поляки и датчане), которая при этом стала федерацией, а не унитарным государством-нацией. Более того, на каждый проект государственного строительства, увенчавшийся успехом, приходился один неудавшийся. Ирландцы не получили даже собственного парламента (гомруль), хотя и почти добились этого, когда началась война. Героические устремления поляков неизменно пресекали пруссаки и русские. Польша, пережившая четыре раздела (в 1772, 1793, 1795 и 1815 годах), предприняла две неудачные попытки (в 1830 и 1863 годах) добиться независимости и была раздавлена царской армией. Самоуправление было несбыточной мечтой хорватов, румын и немцев, которым приходилось терпеть мадьярский шовинизм. Финны, эстонцы, латыши, литовцы, украинцы и т. д. жили под еще более строгим контролем русских. По ту сторону Атлантики родилось новое государство — и почти сразу же погибло: Конфедеративные Штаты не сумели отстоять свою независимость от США. И если Бисмарк выиграл германскую “гражданскую войну”, то Джефферсон Дэвис “войну за объединение Юга” проиграл.
Имелись также этнические меньшинства, которые до 1914 года не слишком стремились к национальной независимости, хотя позднее некоторые из них ее приобрели. В Австро-Венгрии проживали, например, чехи и словаки, а также евреи (немногочисленных сионистов в расчет не принимаем). В другом многонациональном государстве жили шотландцы, большинство которых извлекало ощутимую материальную выгоду из унии с Англией и из ее империи и которые даже чехов удивляли отсутствием национальной гордости. Ярослав Гашек описал прием, устроенный чешскими хозяевами шотландским гостям после футбольного матча “Славия” — “Абердин”. Чехи, рассчитывая на культурный обмен, рассказывают о национальном возрождении, о национальных героях Яне Гусе, Гавличеке и святом Яне Непомуцком, поют чешский гимн. Но шотландские футболисты (они играют не из-за любви к своей стране, а за плату — 2 фунта в день) решают, что Гавличек — это бывший игрок “Славии”, и поют в ответ скабрезную песенку о “красотке-маркитантке” {786}.