Горечь войны. Новый взгляд на Первую мировую

 
Бедняга Пеппер погиб — в него попал осколок снаряда. Когда он лежал, умирая, в воронке, его дважды засыпало землей. Его тело мы потеряли — оно было разорвано в клочья снарядом после того, как Уиллис вытащил его и отнес на ферму ван Хеле. Юинг попал под пулеметную очередь… Чока… изрешетило пулями, а потом его добил осколок {1724}.
 
Солдаты гибли не только во время больших битв, которые так любит традиционная военная история. Обычные дозоры на нейтральной полосе и вылазки в расположение противника — разведывательные, учебные или диверсионные — приводили к потерям с обеих сторон даже в периоды “затишья”. С декабря 1915-го по июнь 1916 года в ходе “малых окопных операций” погибли 5845 англичан {1725}.
Хуже всего были артиллерийские обстрелы. Хотя опытные солдаты научились определять тип и направление вражеского огня, при сильных бомбардировках скрыться от снарядов было практически невозможно. Убежищ, способных надежно спасти от прямого попадания, почти не было. Это создавало чувство безнадежной уязвимости, которое было одним из наиболее мучительных психических факторов, порожденных войной. Как писал французский окопный журнал Le Saucisse:
 
Самое ужасное на войне — артобстрелы. Для солдата они — бесконечная пытка. Он боится быть похороненным заживо… Он предчувствует мучительную агонию… Он замирает в своем убежище, отчаянно ожидая чуда, надеясь на чудо {1726}.
 
Эрнсту Юнгеру это чувство было хорошо знакомо:
 
Чувствуешь себя так, как будто тебя привязали к столбу и размахивают над вами молотом. Вот взмах — молот уходит назад. Вот он летит вперед и снова проносится мимо твоей головы. Вот он ударяет в столб совсем рядом с ней, летят щепки… Мозг связывает каждый свист пролетающего мимо куска металла со смертью, и на беззащитные нервы непрерывно воздействует чувство смертельной опасности… Такие часы были, несомненно, самым ужасным во всей войне {1727}.
 
Тем, кому кажется, что на Сомме обороняющимся было легче, стоит почитать дневник Юнгера. В августе 1916 года, находясь на передовой в Гийемоне, он писал: “Живые лежали вперемежку с мертвыми. Зарываясь в землю, мы обнаруживали их лежащими слоями, один на другом. Рота за ротой шли под ураганный огонь, который выкашивал их полностью”. По его словам, именно этот опыт впервые заставил его прочувствовать, что такое Materialschlacht. Если бы упавший у ног Юнгера снаряд разорвался, вряд ли он бы еще что-нибудь написал, а так он только был ранен в ногу и пропустил благодаря этому гибель своей роты {1728}. В марте 1918 года другая рота, которой командовал Юнгер, пострадала от прямого попадания снаряда, выдвигаясь к Каньикуру накануне большого наступления. Погибли 63 человека из 150-ти. Юнгер — командир, отличавшийся почти нездоровой храбростью, — бежал от места взрыва в ужасе, а затем сорвался и зарыдал прямо перед выжившими {1729}. Неудивительно, что с обеих сторон было столько “контуженых” — если учесть, что к “контузиям” тогда причисляли все психические расстройства, связанные с боевым стрессом. После войны около 65 тысяч британских ветеранов получали пенсию по инвалидности в связи с “неврастенией”. Это 6 % от общего числа ветеранов, получавших пенсию. Девять тысяч из них все еще находились в больницах {1730}. По данным исследования, в ходе которого было рассмотрено 758 случаев, вернулись к “нормальной жизни” — что совсем не означает полного выздоровления — только 39 % респондентов {1731}. У германских солдат симптомы были схожими. Тенденция не столько лечить пострадавших, сколько наказывать их электрошоком и прочими болезненными процедурами была общей и для Германии, и для Англии. При этом, если в Германии и были врачи вроде доктора Уильяма Х. Р. Риверса, по крайней мере старавшегося возвращать солдат в строй гуманными мерами, их деяния остаются неизвестными миру {1732}. Если даже Юнгер дошел до нервного срыва — пусть и краткого, — можно в целом не сомневаться, что солдат, не переживших под огнем чудовищного страха, было мало или совсем не было. Зигфрид Сассун — человек не менее храбрый, чем Юнгер, — в своем стихотворении “Вытеснение военного опыта” впечатляюще описывает психологические последствия артобстрела:
 
 
 
Слушай! Бух, бух, бух, — еле слышно… но они никогда не замолкают —
 
Эти шепчущие пушки. — O Боже, я хочу выбежать наружу
 
И заорать, чтобы они умолкли, — я схожу с ума;
 
Я скоро совсем сойду с ума из-за этих пушек {1733}.
 
 
Это было написано, когда Сассун находился на излечении в Кенте.
В боевой обстановке солдаты также страдали от постоянной усталости. Рядовой Джон Люси, вспоминая об отступлении от Монса, подробно это описывает: “Наши тела и души молили о сне… Каждая клетка… просила об отдыхе, и на марше ребята не могли думать больше ни о чем другом”. У Олдингтона, Барбюса, Юнгера и многих других писателей можно найти еще сколько угодно примеров {1734}. Юнгер даже отмечал, что “дух угнетает не опасность, какой бы сильной она ни была… а изнеможение и скверные бытовые условия”. Под Оренвилем, во время своего первого пребывания на фронте, он спал ночью всего по два часа {1735}.
Бытовые условия, бесспорно, были зачастую скверными. Даже если (как некогда заметил Барнет) для людей из трущоб Глазго дождь, холод, вши, крысы и насилие были делом привычным {1736}, утверждать, что в окопах им не приходилось еще хуже, было бы нелепо. Как бы плохо ни было в трущобах, они не были сделаны из грязи, а католики в них не обстреливали протестантов из пушек. “Ад — это не огонь, — заявляла французская солдатская газета La Mitraille. — Настоящий ад — это грязь”. Le Crapouillot возражала, что хуже всего холод {1737}. Юнгер полагал, что “сырость и холод” вредили стойкости бойцов сильнее, чем артиллерия {1738}. Впрочем, солдату в окопах было плохо, даже когда он не мерз, не мок и не тонул в грязи. Он грустил об убитых друзьях (особенно о тех, кто погиб еще сравнительно “зеленым”) {1739}. Вдобавок, несмотря на все байки Нортклиффа о здоровой жизни на природе, солдаты часто болели (хотя их болезни реже приводили к фатальному исходу, чем во время прошлых войн). Как показывает германская статистика, в течение войны болело в среднем 8,6 % боевого состава. Летом 1918 года доля больных заметно увеличилась, но виноват в этом был не Людендорф: его армия пострадала от охватившей весь мир в это время эпидемии гриппа {1740}.
Радоваться жизни среди “ржавой колючей проволоки”, “развороченной земли” и “истерзанных снарядами полумертвых деревьев” также было трудно — впрочем, отвращение к фронтовому пейзажу мучило в основном новичков {1741}.